Пир начинается! Угощения в изобилии, вокруг чудеса и уйма событий! Здесь бабуля щиплет траву на лужке, там мужик квохчет на курином гнезде, тут девочка бежит от коровы, а рядом люди возводят великую стену, ограждая свою деревню от Мира. И разрывается там земля, исторгая из своих глубин мрак, и поднимается до неба пламя, заставляя светиться облака. По округе шастают волки, охраняя мальчика, стоящего в центре Горелой Горы на Чёртовых Куличках. Вдруг появляется вихрь, и сметает он леса! Но вот идёт по поляне девушка, и волки, олени да зайцы – лучшие её друзья. За оврагом едет на УАЗе участковый, а Пашка спозаранку тащится на пруд, удить рыбу.
Часть первая
По тропинке я бежала – заплутала.
Лес чудной – стеной.
Высится высоко, не шел
Тихо укрывает – засыпаю…
Вдруг – собаки! Что за диво!
И близёхонько – побежала.
Вот и дом родной.
1
Жарило и парило несусветно.
Бабушка Авдотья Лукинична, шумно отдуваясь, переводила дух на скамеечке в городском саду.
Внучек беспрестанно баловался и никак не хотел слушаться.
"Вот диковинное имя – Марат… к такому и не привыкнешь, – думала старушка. – Угораздило же мою Настёну выйти за нехристово племя, и народился на свет божий такой вот чумазенький бесёнок".
Бесёнок тем временем швырял теннисный мяч о стену Дворца культуры, и было ему уже целых тринадцать лет.
– А ну-ка не балуй, внучек! Веди себя смирно, а то сведу тебя к Чёртовым Куличкам али аж на саму Горелую Гору, к девке-ведьмовке беспутной, во власть ей отдам.
– Бабуль, не пужай, я там уже был, и девушка эта очень даже мне понравилась! – Внук повернулся и лукаво сверкнул чёрными бусинами глаз.
– Вот что говорит, оглашенный! Ты послушай себя! Как ты мог там быть? Никак не мог. Тебе и места того никто не указывал. Его вообще мало кто знает, где это такое место. А где девка та прячется, и подавно никто не ведает, даже я.
– Как же ты вздумала стращать меня? Как ты меня туда сведёшь?
– А всё одно сведу. Туда-то я дорогу сыщу… Многие не знают точно, где это… только приблизительно знают… Ходят порой люди горемычные, ищут, сами не зная что… Но пуще иного девку эту, конечно, красу необыкновенную, как говорят, особливо её увидеть надеются. Только к чему она? Проку-то от неё? Одна погибель православному человеку… да и всякому какому ни на есть мирянину или монаху – оно для всякого добром не кончится! Да только за просто так она всё одно не покажется. Мало ли людей шныряет-блуждает по лесу?.. А к месту тому сведу, его я знаю. Много кто из местных знает. Только сторонятся они разговора досужего, помалкивают, на всяком углу не трезвонят – ни к чему такое знать людям. Да и не всякий поймёт. Чего доброго ещё примут за неурочного человека… Сведу тебя ненароком, как только в лес по ягоды пойдём, и оставлю тебя там, на капище – то место кого хошь одурит. Но теперь всё больше приписывают проделки всякие чудные, случающиеся с забредшими туда людьми, той девке. Вот и пущай она, девка лесная, нечистая отрава, Лесная Фея – как ныне зовут её… вот тоже придумали… всё норовят как-то по-ненашенскому… фея… какая там фея? Демоница! Сущая напасть! Вот народ… ай-ай… фу, как же душно… сведу… будешь таким неслухом – ей-ей сведу… может, она тебе откроется, а нет – с тебя Горелой Горы хватит… ой, как хватит – страшное то место, чумное, дурманное. Да что Горы! Кабы удалось приблизиться к Куличкам! Ведь подойти-то – не подойдёшь, за сто шагов очумеешь и себя забудешь… а если девка откроется, тогда ещё хуже – дела твои совсем плохи станут… закружит, завертит, забалует, и пропал человек… не всякий в сознании своём дорогу домой отыскивает, а потом – разумом своим жить может, во как! И пущай! Поводит, покружит да с ума помешает так, что ты уж испугаешься как следует – это, чтобы более не озорничал, стал бы слушаться, подола взрослого человека держаться, не перечить, ценить, что тебе говорено. А то ты неслухом, разболтаем растёшь! Что же из тебя будется-то, а?.. Эх, Марат… как же придумать называть тебя поласковее да покороче?.. Вот беда, – сказала бабушка Авдотья и замолчала, пригорюнившись, и засмотрелась на безостановочно пляшущий упругий жёлтый мячик для большого тенниса, что кидал мальчик в стену Дворца культуры, позади которого они нашли тень под высокими стародавними тополями.
– А всё равно не сведёшь, – скучно сказал Марат. – Того места все боятся, чураются, стороной обходят. Ты вон и щас, всего лишь говоря это, только и делаешь, что крестишься да поглядываешь на купол церкви.
– Ай да внучок – всё ведает, всё подмечает, всё понимает! Верно твоё слово, чумазенький ты мой! – Авдотья потянулась к черноволосой голове внука, до того от рождения смуглого кожей, что к нему так и лип загар, превращая его видом в коренного жителя африканской саванны, но остроносого и немного раскосого глазом.
Тот, от такой заметки в свой адрес, уже не впервой упомянутой, обиделся, отпрянул.
– Да ну тебя! Опять ты!
– Ну, ладно, ладно, не серчай, прости старую дуру. Кабы не загорел так, то и ничего бы… а то ж весь чёрненький стал, поди, белым маячком только попа одна и сверкает.
– Фу, ну тебя! – Марат насупился ещё больше, поднялся со скамейки – подался подальше от несносной, невыдержанной семидесяти четырёх летней бабушки своей, Авдотьи Лукиничны.
Его уже давно по-настоящему не тревожили обидные, а порой едкие и дерзкие слова заплесневелой от глухой древности и деревенской простоты старушки, которая говорила подобные вещи, несмотря на всю свою набожность.
