Эврар не помнил, когда еще он был столь напуган. Много ужасного встречал он в своей жизни, многое заставляло леденеть кровь. Но беспомощным он себя никогда не ощущал. Сейчас же от волнения его едва не мутило. Тайна рождения человека всегда оставалась для него чем-то недосягаемым, с чем он не был знаком, да и о чем не желал знать. А сейчас, когда он следил за водой у костра и слышал дикие вопли Эммы, его прямо-таки трясло от страха.
— Долгонько же ты возился, солдат, — буркнула помогавшая Эмме лесная женщина. — Иди, мне нужна твоя помощь. Встань на колени за ее спиной, чтобы она могла облокотиться на тебя. И держи ее.
В этот миг Эмма приоткрыла глаза.
— Ута… — прошептала она распухшими, искусанными губами.
— Ничего, ничего, девочка, малыш уже подходит. Ишь, какой скорый, так и ищет выхода.
Эмма уже ничего не слышала. «Малыш», — сказала колдунья. Эмме казалось, что это какой-то гигант, который разрывал изнутри ее утробу.
— Ну же, держись, звездочка. Я принимала немало детей у деревенских женщин, могу и благородной госпоже помочь.
Это было ужасно. Сознание меркло, тонуло в волнах боли, потом вновь прояснялось. И тогда она начинала стараться изо всех сил. Этот ребенок так много значит для нее, она просто обязана его родить.
Кости, казалось, трещат и расходятся в стороны.
— Тужься! — приказала Ута. — Тужься, и тогда ты скоро освободишься.
Эмма напрягалась, воя сквозь сцепленные зубы. Боль стала такой жестокой, словно все тело готово было вывернуться наизнанку. И вдруг наступило облегчение.
Эврар только и заметил, как в руках Уты появилась распластанная лягушонка, а затем раздался слабый квакающий звук, перешедший в яростные вспышки детского плача.
— Вот это да! — только и вымолвил он, не ощутив, что даже прослезился. Вот, значит, как рождаются будущие воины!
— Девочка! — торжественно вымолвила Ута. — Крикливая, здоровая малышка. Погляди, звездочка, какая у тебя краснорожая красавица.
Эмма, еще не веря в это, плакала. Девочка, дочь, маленькая подружка. Это же восхитительно!
— Девчонка! — расхохотался Эврар. — Птичка, ты родила славную малышку, принцессу Лотарингскую. — И он снова расхохотался, не понимая, чему так радуется.
Ута оборвала его нервное веселье.
— Чего зубы скалишь? Тащи воду.
Она намочила кусок конского чепрака в воде стала обтирать пищавшую новорожденную.
— Дитя леса.
— Дай мне ее, дай, — молила Эмма. Пережитые муки были тут же забыты, и ее охватило бесконечное счастье. Ее мелко трясло, но она была горда и счастлива, так безмерно счастлива!
Пока Ута перевязывала веревками уже съежившуюся пуповину и перерезала ее, Эврар разглядыв маленькое существо с умильной, глуповатой улыбкой, столь не свойственной его суровому лицу.
— Какая страшненькая! — восхищенно говорил он, всматриваясь в крошечное лицо.
— Прекрасная! — восклицала Эмма. — Настоящая красавица!
И тут из леса появилась наконец Ренула со старшей дочерью и, вмиг поняв, что случилось, кинулась к Эмме. Эврар тоже опомнился и, устыдившись столь явного для него проявления чувств, поспешил отойти. Когда исчезла Ута, он так и не успел заметить.
Девочку окрестили именем Адель. Но сама-то Эмма называла ее только скандинавским именем Герлок. Когда-то, давно, когда она почти убедила Ролло, что их первенцем непременно будет дочь, именно так он собирался назвать ее. Что ж, пусть так и будет.
Герлок родилась довольно крупным ребенком — даром что раньше времени. Но быстро теряла вес и была криклива не в меру. Она плакала и не давала никому покоя почти три недели, пока Эмма сама не поняла, в чем дело.
— Да она просто голодна! — сообразила она, вспомнив свою первую беременность и неспокойные ночи с Гийомом, пока Сезинанда решительно не взялась кормить нормандского принца своим молоком. Теперь и для маленькой Герлок нужна была кормилица.
— Что у меня за грудь — сухая, будто у старухи, — злилась Эмма, но помогавшая ей Ренула только смеялась над отчаянием молодой матери и тут же привела в дом кормилицу.
Мумма — звали молодую дебелого вида девицу, какую она ввела в дом. Но Эмма, знавшая каждого жильца в Белом Колодце, поначалу воспротивилась-Мумма — падчерица Бруно, родила без мужа две недели спустя после госпожи и никто не сомневался, от кого. И впустить Мумму в дом означало постоянное присутствие в усадьбе и Бруно. Однако когда Герлок, насытившись так и брызгавшим из Муммы молоком, сладко уснула, Эмма смирилась. В конце концов, она уже научилась держать старосту на почтительном расстоянии.
Мумма же сама по себе была существом кротким, безвредным и послушным до глупости. Когда ее младенчик умер всего за день до того, как ее пригласили в усадьбу, она сильно убивалась, но новое, приложенное к ее сосцам дитя словно вновь вернуло ей смысл жизни. Возясь с малюткой, она впала в такое полусонное блаженство, что Эмма поняла, что сделает сразу два добрых дела: обеспечит малютке преданную няньку и развеет горе утраты этого недалекого, но доброго существа.
