Кривуша не пела со всеми, губы ее были крепко сомкнуты, словно она поклялась не открывать рта. Ее напряженный взгляд теперь не отрывался от неверного жениха. Вот он шарит за пазухой; вот в его руке мелькнула светлая палочка веретена.
– пела Дивина, поглядывая то на весело пылавший огонь, то на нарядных подруг.
Вдруг перед ее лицом появилось веретено; вскинув голову, она увидела широкое лицо Гордени, смотревшего на нее в упор, с многозначительной улыбкой. Дивина слегка опешила: она не раз говорила, что не думает идти замуж, чтобы ее не считали невестой, и вот ей все-таки предлагают ею стать! Качнув головой, она взяла у Гордени веретено – в случае отказа от сватовства его возвращают пустым.
И тут случилось нечто невиданное. Едва она взяла поднесенное, как Кривуша метнулась к ней, вырвала из рук веретено, решительным движением сломала его, бросила под ноги и, одерив соперницу ненавидящим взглядом, вылетела вон из беседы. Все только ахнули – а ее уже не было, только обломки на земляном полу…
На другой день Кривуша сама пришла к Елаге. Дивина в это время ходила за водой, вернее, она шла рядом с Горденей, который нес ее ведра, и в десятый раз объясняла, почему не может выйти за него. Он слушал, кивал, как будто все понимал, но тут же начинал заново. Еле-еле она от него отделалась возле самых ворот.
– в задумчивости пела она вчерашнюю песню, поднимаясь на крыльцо.
Войдя из сеней в избу, Дивина поставила ведра, подняла голову и прикусила язык: песня оказалась в руку и притом некстати. У стола сидела Елага, а напротив нее стояла Кривуша. Никак не ожидавшая ее здесь увидеть, Дивина охнула и остановилась у двери.
Заметив Дивину, Кривуша посмотрела на нее долгим темным взглядом, и в нем была такая тяжелая, упрямая ненависть, что Дивина даже не осмелилась поздороваться.
– Ну, не хочешь – я себе в другом месте помощь найду! – сказала Кривуша зелейнице, словно пригрозила. – Все равно по-моему будет! Все равно не уступлю! Только смотри, как бы и вам хуже не было!
С этими словами она выскочила из избы; Дивина посторонилась, пропуская гостью, а иначе Кривуша оттолкнула бы ее.
– Чего она приходила? – в изумлении спросила Дивина у своей названой матери. – Чего хотела?
Елага качала головой, не хотела говорить, но Дивина не отставала.
– Приворотного зелья она хотела, – созналась наконец Елага с таким видом, словно и сама была отчасти виновата. – Ты, говорит… ну, дескать, твоя дочка у меня жениха отняла, а сама тоже… Сама не ест и другим не дает… Помогай, говорит, должна теперь мне жениха вернуть… А я ей: «Да что ты, девонька…»
О том, что было после этого, Дивина могла только догадываться. Где, когда, в лесу, или в поле, или над рекой, или на перекрестке двух дорог услышала Кривуша тихий голос из ниоткуда? Какими словами прельщали ее, обещая вернуть жениха, отомстить обидчикам? Никто ничего не ведал, и Кривуша вела себя тихо, больше не пыталась у колодца вцепиться в косу разлучнице, и на беседах вела себя как обычно, вот только была молчалива, а иногда вдруг принималась громко, невесело, как-то вызывающе хохотать.
Дней через десять прошел слух, будто Горденя заболел. Он не ходил на беседы, не появлялся у Елаги, из избы не показывался, а сидел дома, в самом дальнем от двери углу, и словно боялся света: если кто-то широко открывал дверь, он сердился и кричал, чтобы закрыли. Парень стал злобным, раздражался из-за каждой мелочи, бил младших братьев безо всякой вины и грубил родителям.
– Матушка Макошь, не знаю, что делать! – рассказывала Крепениха у колодца. – Того и жду, что меня саму прибьет! Как будто сглазили парня!
– Не по Дивине ли убивается? – сочувственно спрашивали соседки.
– Да не похоже на то! – отвечала та. – Приходила к нам вчера Дивина, так он в нее горшком запустил. И еще кричал, что ты, дескать, меня погубила, змея подколодная!
Мысль о сглазе напрашивалась сама собой. Сначала Крепениха, как мудрая женщина, пыталась снять порчу: каждое утро, подавая старшему сыну умываться, она приговаривала:
– Вода-матушка, возьми тоску с Горденюшки, унеси в сине морюшко! Как смываешь ты, вода, пенья, коренья, крутые берега, так смой ты тоску-кручину с белого лица, с ретива сердца! – И при этом заставляла Горденю умываться не обычным способом, а тыльной стороной ладони.
