Вернувшиеся красноармейцы доложили, что не обнаружили ничего, кроме трупа диверсанта, который, очевидно, покончил с собой, чтобы не попасть в плен.
Лейтенант приказал уложить трупы в телегу и доставить их к машине, чтобы увезти на станцию. Дедушка запряг лошадь и повез их.
Через два дня почтальон доставил в лесную сторожку письмо. Оно было подписано полковником Серебряковым. От лица командования полковник выражал леснику Егору Николаевичу Сидорову благодарность за отпор, данный им вражеским диверсантам.
По линии Луга — Ленинград с грохотом проносились поезда. Все чаще показывались в небе самолеты. Все чаще слышал Митька, как где-то вдали гремели орудия. А однажды была слышна даже частая винтовочная стрельба и пулеметные очереди.
И Митька спрашивал деда:
— Дедушка, это что — фашисты стреляют?
Лесник, с грустью глядя на внука, отвечал:
— Не знаю, сынок, может и они.
На следующий день, вернувшись с обхода, он застал внука еще спящим. Разбудив Митьку, Егор Николаевич тревожно сказал:
— Ну, сынок, пришли фашисты. Сам видел — промчались на мотоциклах в Сорокино.
Митька молча смотрел на деда. Тот неподвижно сидел у стола, опершись на него локтями, опустив голову на руки. Потом вдруг быстро встал, достал пилу и топор.
— Одевайся, Митрий, — сказал он. — Пойдем, дорогу нашу завалим. Там около нее три сухих дерева стоят, я уж давно задумал их спилить. Собирайся, браток.
Лесник, с помощью внука, успел спилить уже вместо трех целых пять деревьев, крест-накрест заваливших дорогу, когда в стороне тявкнул Шанго и тут же замолчал.
Из-за огромной сосны вышел Иван Николаевич с ружьем в руках. Большими шагами он подошел к леснику.
— Здорово, Егор! — И, усмехнувшись, спросил: — Баррикады строишь? Это неплохо. Но таким завалом их не удержишь, все равно пройдут.
— Через завал лезть будут, бить станем, как стервятников в буреломе… — ответил дед, сжимая в руках ружье.
— Неплохо задумал! Но вот что, Егор, я тебе скажу. Вдвоем, с нашими ружьишками, мы ничего не сделаем. Да и не очень-то они к нам сюда в лес пойдут. А если уж пойдут, обязательно сожгут нас, из одного только страха перед партизанами… Надо иначе. Ты вот что — найди местечко поукромней, где-нибудь в овраге, от дома подальше, да выкопай землянку… Одежонку туда снеси, продуктов… В общем, сооруди себе потайной дом. Понадобится — там жить будешь. Так вот, Егор Николаевич. В руки врагу не дадимся. В случае чего — партизанить будем! — хлопнул лесничий деда Егора по плечу.
На этом они расстались.
В густой чаще, в Медвежьем логу (так называлась самая густая и непроходимая, заваленная буреломом часть леса) Егор Николаевич копал землянку. Митька помогал выкидывать землю.
— Деда, а зимой мы тоже здесь будем? Не замерзнем? — спрашивал он лесника.
— Если надо — конечно, будем. Да здесь нам тепло будет, сынок, теплее, чем в сторожке.
Когда землянка была готова, лесник сложил в ней печку из кирпичей, сделал нары, набросал на них сена. Митьке все это даже понравилось, и он, смеясь, сказал деду:
— Мы здесь как разбойники будем жить, дедушка, а ночью нападать на фашистов.
— Эх ты, разбойник мой, — грустно усмехнулся лесник.
Митька не только помогал деду. У него были и свои заботы. Он усердно копал рядом с землянкой пещеру — надо же было и Федьке сделать запасную квартиру.
Выкопав в косогоре яму, он натаскал туда сухого моху, листьев и позвал Федьку. Медведь влез, повертелся, примял мох и лег, как бы примеряясь к новой берлоге.
— Ну, теперь пошли домой, сынок, — позвал дедушка. — На случай беды зимняя квартира готова.
Приближалось первое сентября.
Если бы не война — пора бы и к школе готовиться. А теперь школу заняли гитлеровцы, разместившие в ней свой гарнизон, и все школьники сидели дома. Да и школьннков-то было не так уж много. Иные, как Борька Шапкин, вместе с родителями уехали в тыл, в глубь страны. Иные были заняты домашними делами. Вот и у Тольки Коровина прибавилось хлопот. В первые же дни войны Василий Семенович ушел в армию, и, ранее суматошный и непоседливый, Толька сразу повзрослел, часто отказывался от игр с Митькой, ссылаясь на то, что «нельзя оставлять женщин одних» и что надо помогать матери и бабке по хозяйству.
Митька тосковал. Видя это, Егор Николаевич старался утешить внука.
— Ничего, сынок, — говорил он. — Ненадолго все это. Не оставаться фашистам на нашей земле! Прогоним их, снова в школу пойдешь.
Митька твердо верил деду. Дед никогда не обманывал его. И он ждал, что не сегодня, так завтра красноармейцы прогонят фашистов и он снова пойдет в школу.
Но вот как-то раз опять залаял Шанго, и к калитке осторожно подошли четверо людей с винтовками в руках. Дед вышел к ним навстречу, утихомирил собаку и ввел пришедших в сторожку. Один из них остался на улице, у крыльца.
Митька с опаской смотрел на гостей. А вдруг это опять диверсанты, как те двое, что хотели убить дедушку?
Но пришедшие были одеты в красноармейскую форму и чисто говорили по-русски.
Лесник молча глядел на них. Один из вооруженных обратился к Егору Николаевичу:
