За ужином из печеной картошки и моих скромных городских припасов старик рассказал мне одну местную легенду. Будто бы в дубняке на берегу озера Удышъер жил когда-то мариец по имени Пашкак. Промышлял зверя, рыбачил, разводил пчел. И было у него пятеро сыновей. Когда сыновья подросли и поженились, решили они отделиться от отца. Один поселился поблизости и назвал свое имение Чак-Марий, что значит ближний. Другой поселился дальше. А поскольку был самым высоким среди братьев, то и назвал свое поселение Кужу-Марий. Третий расчистил среди лесов поляну, стал сеять коноплю и продавать кудель. Свой илем он назвал Муш-Марий, то есть богатый конопляной куделью. Четвертый сын пошел в четвертую сторону. Устроился в лесу у оврага, на дне которого бил родник. И назвал свое сельбище Пам-Марий — родниковым. Самый младший сын остался у Волги. А поскольку он был самым маленьким, что по-марийски — изи, то и место назвали Изинек или, как сейчас говорят, Исменек.
— Я думаю, — заключил мой собеседник, — что все так и было. Ведь народ всегда бережно хранит — в памяти события прошлого.
— Да, конечно, — отозвался я. — Все это отражается то в названиях мест, то в песнях и легендах…
— Скажите, а как вы вышли на эти луга? — спросил вдруг старик. — По какой дороге?
— Как все ходят. Дошел до Тойкансолы, а потом по Мироновой дороге перешел через болото сюда…
— Вот тебе и еще одна легенда! Но это уже случилось на моей памяти. Да, Миронова дорога… — старик замолчал, задумчиво глядя на огонек зажженной им керосиновой лампы, стоящей на окне. Потом сказал: — Возьмите любое событие — и всегда найдется первый человек, подтолкнувший его, направивший в нужное русло. Может быть, в легенду его имя не войдет, но в памяти людей останется, это точно. Вы ничего не слышали о Миклае-коммунисте? Нет? А между тем спросите о нем в наших деревнях — и каждый вам ответит. Хотите, расскажу?..
И здесь же, в землянке, старик поведал историю, которая показалась мне настолько любопытной, что я записал ее…
1
…Посреди деревни Лапкесола, на бугре, сияя на солнце куполами, стоит пятиглавая церковь; с колокольни несется веселый бойкий перезвон. «Тлин-ли, тлин-ли, тлин-ли-лин…» — скликают прихожан колокола. Но местные в этом звоне слышат другое: «Блины, блины, пироги, в кабачок да в лавочку».
Группами, парами, поодиночке прохаживаются по деревне мужики, бабы, ребятня. Женщины в цветастых платочках, в праздничных белых шовырах — холщовых поддевках, расшитых красной тесьмой и яркими лентами всевозможных цветов и оттенков. На ногах — обутые с белыми суконными онучами праздничные девятилычные лапти, что поскрипывают почти как щегольские сапоги местных богатеев с вложенной в подошвы берестой, с голенищами гармошкой и каблуками, обитыми сверкающей, чищенной мелом латунью. И идут они, красиво поводя руками, то в сторону церкви, то обратно, к лавке.
На троицу собрались к церкви люди со всех окрестных деревень. На скамейках под зелеными деревьями, забранными в решетку от скота, сидят беззубые старушки и седобородые старики, о чем-то переговариваясь меж собой. Верно, молодость свою вспоминают, а может, недавние тревожные годы. Ведь война и революция коснулись и здешнего захолустья. Другие, такие же старые, что не ходят в церковь и по-прежнему верны древним языческим богам, стоят у своих ворот, опираясь на палку, и смотрят на проходящих, поворачиваясь то влево, то вправо. Всех выманил на улицу добрый денек.
У открытой настежь двери в лавку Миконора Кавырли собралась молодежь. Парни любезно угощают девушек дешевыми карамельками и семечками. А те, насыпав семечки в уголок передника, охотно щелкают их, а заодно строят парням глазки.
Над дверью блестит на солнце, будто облитая золотой водой, черная лаковая дощечка, на ней белой вязью с золотом выписано:
В дверном проеме стоит широкоплечий полнолицый мужик, отвешивая товары.
— Эй, дядя Каврий, весы-то у тебя врут, — наседают покупатели.
Но он молчит, только глянет изредка из-под густых бровей да пригладит свои рыжеватые усы. В будни Кавырля не торгует, на то есть дочь и жена, но сегодня в честь праздника он сам вышел покрасоваться перед людьми. Из открытых окон его пятистенного дома на всю деревню поет граммофон. Под окнами толкутся дети, они рады: не каждый день выпадает послушать такую музыку.
К полудню колокола заговорили громче. От церкви потянулись люди в ярких праздничных нарядах. Запахло вкусным. Повалил из труб серый дым, и ласковый летний ветерок, играя, разогнал его по всей улице.
Но народу все еще много. Люди расходятся по домам. Некоторые заходят к родственникам и знакомым, чтобы пригласить их к себе, и по этой причине сами угощаются.
По обычаю здешних марийцев, на стол выставляется все, что приготовлено для угощения. На то и праздник. А в будни и кислая лапша хороша…
Суетятся женщины, бегают по соседям за посудой — будто ласточки вьются над гнездами. И даже по их легким, щеголеватым движениям видно, что пришел праздник, что они давно готовились и ждали его.
