За полночь, когда посветлело небо на востоке, голос младенца разбудил спавших в ближайших шалашах людей. Весть о рождении ребенка облетела к утру весь луг.
В поле уже пожелтела рожь. Только в низинах она еще кажется зеленой. Отсутствие хлеба торопит людей— быстрее в поле.
Многие после первого же дня жатвы, даже не сложив снопы в копны, сразу везут их на гумно и, подсушив на солнце, там же обмолачивают. Намолотив два-три пуда зерна, тут же спешат на мельницу; закинув мешки на телегу. У кого нет лошади, те несут в котомках.
Мельничный амбар полон мешков. День и ночь скрипят жернова, трясется мельница, будто собирается передвинуться на другое место.
На помол — очередь. Приехавшие из соседних деревень не расходятся, ждут очереди здесь же. Иные, чтоб пройти пораньше, умоляют Япыка — днем он в лесу, а к вечеру приходит на мельницу подменить отца. Но Япык неумолим, не всякого пропустит без очереди. «А ты пошли сюда жену — ее-то Япык живо пропустит», — смеются мужики над незадачливыми просителями. Ожидая свой черед, они разложили на берегу озера костер, варят в ведре кашу из ржи. А очередь не убывает: приходят, уходят… Приходящих больше, чем уходящих.
У мельничного притвора скандал: уперев руки в бока, кричат друг на друга две бабы, готовые вцепиться друг другу в волосы.
— Кужмарий — большая глотка! — орет одна.
— Чакмарий — голая мышка! — голосит другая.
Они оспаривают очередь. Другие же, посмеиваясь, подзуживают, подливают смолы в огонь. И, наверное, рассыпали бы бабы зерно, порвали мешки, разлохматили в клочья друг другу волосы, если бы не встрял какой-то мужчина и не остановил их.
А смоловшие зерно расположились в домике, что стоит у мельницы. Они ожидают соседей с подводами, чтоб заодно отвезти и свою муку. Пекут хлеб, угощают друг друга: «Нашего попробуйте». Об урожае толкуют:
— Из тридцати снопов два пуда вышло, — хвастает одна.
— И мы с одного воза восемь пудов взяли, — гордо отвечает ей памашъяльский мужик.
Все с аппетитом едят свежий ржаной хлеб, как, наверное, не ели бы и ситный в другое время.
Вот вошел в амбар Япык, потный, красный, с припухшими глазами. От него остро шибает горьковатым перегаром браги. Эмениха, увидев его, подошла и нерешительно тронула за рукав:
— Япык, у меня зерна-то чуть больше пуда. Пропусти, пожалуйста.
Япык мигнул ей и вышел на улицу. Там еще одна очередь. Вдова присела на котомку: придется ждать…
Возвращаясь, Япык бро. сил ей вскользь:
— Ну, где мешок-то? Айда посмотрим…
— Да вот! У меня же совсем мало, на полчаса работы.
— Пойдем, пойдем, — подтолкнул ее Япык к лестнице. Там, наверху, обхватив ее за плечи, потянул в угол, за мешки.
— Япык, Япык, не нужно… Вдруг жена узнает…
Внизу все это слышно. Там перешептываются:
— Жена молодая, а он…
— Некогда к жене-то ходить…
— Ха, чужая курица уткой кажется!..
А жернова будто нарочно еще громче шумят, трясется мельница.
В домике мельника сидят за столом у кадушки с брагой трое, громко, пьяно разговаривают:
— Как ты думаешь, кум… э-э-э… сват Кавырля, сколько еще продержится Советская власть? — спрашивает Микале.
— А это ты у Митрича спроси, он образованный — учитель.
— Я-то откуда узнаю — не ворожея ведь я, — машет рукой Павел Дмитриевич. — Мне все равно, хоть чертова власть будь!
— Это все Коммунист, это все Миклай народ мутит, — мычит Кавырля, расплескивая брагу.
— Что-то тянет Япык с ним. Вон как проворно с Епим Пываном сладил…
— Ну, ну! Язык-то привяжи покрепче, — одергивает его Павел Дмитриевич. Он, как и Микале, пьян, но умеет держать себя в узде, может вовремя осадить и других. Правда, на сей раз хмель оборол его…
Выглянув в открытое окно, он увидел шумевшую мельницу, толпившихся у амбара мужиков, помахивавших хвостами лошадей, но на женщину, спешно ото- шедшую от окна и направившуюся в деревню, он не обратил внимания…
13
С каждым днем пустеют поля. Те, у кого семья большая и работников, стало быть, много, уже закончили жатву и скирдуют снопы на гумне. Но стоят еще местами совсем не тронутые полоски. Это участки должников. Им приходится жать две доли: вначале за долг, а потом уж и у себя. За то время, пока бедняки ломают спину на какого-то дядю, солнце высушит колос на их полях, ветер вылущит зерно, затвердеет солома и скот будет поедать ее с неохотой. Хоть бы вполовину собрать — и то ладно…
Миклай нынче тоже припозднился — семья-то всего ничего. С утра до ночи в поле, разогнуться некогда. Тело зудит от пыли и пота, колются под рубахой остья от колосков. Дойдешь до конца полосы, разогнешься — вот и весь отдых. Да тут еще ребенок заплачет.
— Настий, сходи покорми.
