Две недели спустя новость получила огласку и докучливые поздравители стали стекаться из ближних и дальных мест. Я еще целую зиму оставался у этих людей, а именно в Марошхее, где пока они жили всей семьей, — и откуда майор даже не собирался увозить Бригитту, ибо здесь было средоточие ее деятельности. Но счастливее всех был Густав, который слепо боготворил майора, считая его лучшим человеком на свете, и которому теперь было дозволено видеть в нем отца.
В ту зиму я узнал два сердца, только сейчас расцветшие для полного, хотя и запоздалого счастья.
И никогда, никогда я эти сердца не забуду!
Весной я вновь переоделся в немецкое платье, взял в руки мой немецкий посох и направился в свое немецкое отечество. По дороге увидел я могилу Габриэлы, она скончалась еще двенадцать лет тому назад в расцвете юной красоты. На мраморе красовались две большие белые лилии.
Исполненный смутных, нежных мыслей, пошел я дальше, переправился через Лейту, и милые сердцу голубые горы моей родины выросли у меня перед глазами.
По чудесной, идущей в гору зеленой лужайке, где растут деревья и заливаются соловьи, шла компания юношей; жизнь в них бурлила и кипела ключом, как обычно бывает в пору ранней молодости. Вокруг простирался сияющий ландшафт. По земле проплывала тень от облаков, а внизу, в равнине, виднелись башни и строения большого города.
Кто-то из друзей воскликнул:
— Решено и подписано, я не женюсь во веки веков!
Сказал это стройный юноша, с кротким, томным взглядом. Никто не обратил особого внимания на его слова, несколько человек, смеясь, срывали веточки и перебрасывались ими на ходу.
— Да, кому охота жениться, надеть на себя семейный хомут и сидеть дома, как птица в клетке на своей жердочке, — отозвался один.
— Вот болван, а танцевать, ухаживать, смущаться, краснеть небось любишь? — крикнул другой, и снова раздался смех.
— За тебя все равно ни одна не пойдет.
— А за тебя, думаешь, пойдет?
— Разве в этом дело…
Следующие слова уже нельзя было разобрать. Среди деревьев слышались только веселые крики, а потом и они затихли. Теперь приятели шли вверх по косогору, раздвигая кусты. Бодро шагали они под ярким солнцем, среди зелени ветвей, а их лица, их глаза светились несокрушимой верой в жизнь. Вокруг цвела весна, такая же неопытная и доверчивая, как они.
Тот юноша, с уст которого сорвалось решение остаться холостым, не подымал больше этого разговора, и о нем позабыли.
Их не знающие устали языки сыпали веселыми словами, неумолчной болтовней. Сперва говорили обо всем понемногу и часто все сразу. Потом заговорили о высоких материях и глубоких чувствах, но скоро эти темы иссякли. Теперь наступил черед государства. Они стояли за неограниченную свободу, величайшую справедливость и бесконечную терпимость. Тот, кто против, должен быть низвергнут и побежден. Враги отчизны сгинут, и чело героев увенчает слава. Пока они говорили, как они полагали, о возвышенном, вокруг них свершалось только обыденное, опять-таки как они это полагали: кусты зеленели, мать-земля выпускала ростки и, как самоцветными каменьями, играла первыми весенними букашками.
Потом юноши пели песни, бегали взапуски, толкали друг друга в кусты и канавы, вырезали прутья и палки, все время подымаясь выше в гору, оставляя внизу людские поселения.
Тут мы должны сказать следующее: как неописуемо, загадочно, таинственно, заманчиво будущее, пока оно еще не наше, как быстро, неосмысленное нами, проходит оно, став настоящим, каким до конца уясненным, зря израсходованным, незначительным представляется оно нам, когда оно уже прошлое. И наши друзья тоже рвались к будущему, словно им не терпелось его дождаться. Один хвастал наслаждениями, до которых еще не дорос, другой прикидывался скучающим, будто он уже всем пресыщен, третий повторял слова, которые подслушал в беседах отца со зрелыми мужами и стариками. Но вот они уже гоняются за пролетающей бабочкой, вот уже подымают найденный на дороге пестрый камешек.
Молодые люди стремились все выше. На опушке леса они задержались и оглянулись назад, на оставленный внизу город. Они видели дома и строения и спорили, что это за здания. Потом они пошли под тенью буков, по ровной местности, почти без подъема. За лесом начинаются сияющие луга с отдельными фруктовыми деревьями, луга спускаются в тихую и таинственную долину, огибающую горные выступы, а с гор сбегают туда два зеркально прозрачных ручья. Вода журчит по гальке, мимо цветущих фруктовых деревьев, садовых изгородей и домов, а оттуда — в виноградники. Тут царит такая тишина, что в ясные вечера можно издали услышать пенье петуха или удар колокола, роняемый с высоты колокольни. Горожане редко заходят в эту долину, и никто еще не разбивал здесь на лето палатки.
