Лесная ведунья [СИ] полностью

Охранябушка мой, тоже явно притомившийся за день, как раз на огне суп варил, но увидев нас, все равно встал, ко мне подошел, освободил от тяжести неимоверной, а я уже такая уставшая была, что чуть не рухнула, только и хватило сил на хриплое:

— Спасибо.

Архимаг взглянул сурово, вздохнул и спросил:

— А тележку для этого всего взять не додумалась, да?

У меня даже слов не нашлось, чтобы ответить.

А потом я на избу свою, в которую маг ушел, глянула да и… оторопела. Изба моя выросла! Не маленькая и замшелая теперь была, а чистая, деревянная, светлая, с окнами… и без казана моего, самого большого, самого хорошего, такого нужного, что еще ни разу не использовала, настолько я его берегла! Я… но не охраняб мой.

— Ирод окаянный, — я клюку подпрыгавшую ко мне подхватила и бросилась к казану, — ирод, ты чего уделал то?

В казане булькало что-то вязкое, сосной пахнущее, и вот гарантированно не отмывающееся!

— Не трогай, — обернувшись через плечо, сказал архимаг, — обожжешься еще. С тебя станется. И суп не трогай, сам налью. Иди лучше руки помой.

Тут уж даже леший за меня оскорбился, от чего трещать начал. Он всегда трещит, когда в ярость приходит — у него мускулатура древесная, а поверх деревянная же кора, вот она и трещит, когда лопается.

— Охолонись пожалуйста, — попросила я, — печать сниму, и уберется отсюда… умный такой.

И тут случилось страшное — я же к казану со смолой подбежала, а я ведьма, а охранябушка, он же архимаг, а печать, она же криво наложена, а изба — мужик же ее с применением магии строительствовал…

Треск! Грохот! Смола которой бревна конопатили, обратно в казан! Бревна в хлам! Крыша вниз! А я вверх и бегом, почти до самой изгороди.

А потом стихло все.

И только пыль, оседающая медленно, костер протестно шипит, затушенный пролившимся супом, у супа выхода не было, на него бревно наехало, да основательно причем.

И в общем… лежу на руках у охранябушки, смотрю на него выразительно, а маг меня держит, на разруху взирает, и зубы яростно сжимает. Красота, идиллия.

И злой вопрос лешего:

— Маг, это что сейчас было-то?!

Охраняб мой промолчал, только желваки под смуглой кожей дергались, выдавая ярость, причем злился мужик на себя, исключительно на себя, и оно как бы правильно, да только:

— Лешенька, ты не злись, — попросила друга верного. — Охранябушка и сам не рад, чему уж тут радым быть, весь денечек почитай работал и все зря.

Жалко мне его было, да, скрывать нечего. Руку протянула, по щеке погладила, я лешего так часто успокаивала, просто во всех остальных местах можно было себе занозу загнать нехилую, а лицо леший полировал каждое утро, так что там не кололось. Да только леший от моего прикосновения так не вздрагивал, и голову резко не опускал, и взгляда синего, пронзительного у лешего тоже не было, и сердце у лешего не начинало биться так, словно вырваться из грудной клетки хочет…

— Ты не печалься, не тужи, охранябушка, — улыбнулась я сочувственно, — печать тебе наложили плохо, нечеткая она, нестабильная. Видать сражался ты до последнего, на алтаре, обессиленный, и то ужом извивался, вот и не вышло у них с раза первого-то. Догадываюсь, что тогда-то рабский ошейник на тебя и надели, а дальше…

Про дальше, говорить явно не стоило.

Но охраняб мой тихо произнес:

— Все равно сопротивлялся. И ты права, ведьма, сражался до последнего. Одного архимага за Грань отправил, второму недолго еще ходить, третий вот… жив пока. А теперь скажи мне, что не так с печатью?

Я с рук его соскользнула, на дом полуразрушенный посмотрела, на охранябушку, злого, напряженного, на друзей верных и вымолвила:

— Силен ты, маг, очень силен. И сила твоя рвет печать, терзает ее, словно волк голодной зимой, и сломает печать твоя силушка. Сломает, охранябушка, быстро сломает. Да только ничего хорошего в том нет — сначала печать твоя падет, а потом и разум.

Маг ничего не сказал, лишь смотрел на меня глазами синими, стылыми, обреченными.

— Не печалься, говорю, — перехватывая клюку свою поудобнее. — Ну печать и печать, с кем не бывает, снимем.

— Как? — выдохнул маг.

— Как-нибудь, — ну не было у меня ни ответа, ни плана. — Но точно снимем.

И ударив клюкой оземь, прошептала заклятие:

— Где на свет родился, там и пригодился!

Такое себе заклинание, его местные давно подхватили и превратили в поговорку, имея ввиду совсем иное, да и про людей, а заклинание то было древнее, и живым оно подходило едва ли — в единый миг обратились бревна трухой прогнившей, ветром взмыли над кронами могучих дубов да и понеслись в те места, где спилили их без жалости, да в сплав по реке пустили, а оттуда, ибо более неоткуда, русалки их и принесли.

Не русалки, а несушки какие-то.

— Ведьма, хорошая же была древесина, — тихо сказал охранябушка.

— Хорошая, — согласилась я, — да не в моем лесу рождена, не в моем ей и гибнуть. Ты остальные бревна с досками где брал?

— Леший принес, — говорил маг холодно, зло говорил.

— Вот впредь к лешему за древесиной и обращайся, — посоветовала я, и прошла в избу…

В то, что от нее осталось.