Вскоре дорога вывела меня на вымощенную грубым булыжником площадь с колодцем в центре. Здания с крышами из обожженной черепицы, выходившие на нее, были выкрашены в желтый, белый и коричневатый цвета. В одном из открытых строений рабочие вынимали из чанов с краской длинные рулоны ткани. Другие выгружали из фургона мешки с зерном и тащили их на склад, словно цепочка муравьев. Я спешился, чтобы дать Гордецу напиться из корыта для животных, стоящего у колодца. Мое появление мгновенно привлекло внимание. Две женщины, наполнявшие водой кувшины, захихикали и уставились на меня, перешептываясь, точно девчонки. А долговязый старик с зернового склада повел себя еще грубее.
— Сколько? — крикнул он, направляясь ко мне.
Я предположил, что он повышает голос, потому что сам плохо слышит.
— Сколько чего? — спросил я, когда Гордец поднял морду от воды.
— Сколько стоунов, парень? Сколько стоунов ты весишь?
— Понятия не имею, — сдержанно ответил я и потянул Гордеца за уздечку, собираясь увести его, но старик схватил меня за рукав.
— Идем на мой склад. У меня там весы для зерна. Идем. Сюда, сюда.
Я высвободил руку.
— Оставь меня в покое.
Он громко рассмеялся, обрадованный моей реакцией. Рабочие пялились на нас, разинув рты.
— Посмотрите на него! — громко предложил им он. — Не думаете, что ему стоит взвеситься на моих весах?
Одна женщина усмехнулась и закивала. Другая отвернулась, ей явно стало за меня неловко, а два парня громко расхохотались. Краска залила мои щеки, а когда я вставил ногу в стремя, мне показалось, что оно стало еще выше, чем утром. Все мое несчастное тело протестовало против того, чтобы снова оказаться в седле.
— Смотрите, — захохотал один из работников, — лошадь не хочет, чтобы он на нее сел, поэтому не стоит на месте.
И это было правдой. Прекрасно воспитанный Гордец отодвинулся от меня на шаг. Он явно берег ногу.
— Да ты его изувечишь! — насмешливо предостерег меня другой парень — судя по акценту, горожанин из Старого Тареса. — Пожалей бедное животное. Это тебе следовало бы его нести, толстяк.
Он был прав. Единственное, что могло заставить Гордеца так себя вести, — это боль. И тем не менее я упрямо взобрался ему на спину и поехал прочь от колодца и с площади, не обращая внимания на улюлюканье у себя за спиной. Едва я оказался достаточно далеко от них, я спешился и повел Гордеца в поводу. Он еще не хромал, но уже ставил ногу осторожно. Мой конь, мой отличный кавалерийский скакун больше не мог нести мой вес целый день. Если я сяду на него завтра, он охромеет еще до заката. И что мне тогда делать? Что мне делать теперь? Я едва в дне пути от родного дома, а уже столкнулся с трудностями. Безнадежность неожиданно обрушилась на меня. Я делал вид, что все будет хорошо, что я смогу позаботиться о себе без поддержки отца. Однако в действительности мне никогда не приходилось зависеть только от себя.
Какие у меня есть возможности? Записаться в армию? Но у меня больше нет лошади, которая могла бы выдержать мой вес. А это одно из требований для вступающих в каваллу. Ни один пехотный полк не станет даже рассматривать мое прошение. Я всегда думал, что в случае нужды смогу жить так, как жили раньше жители равнин, получая от земли все необходимое. Но сегодня я выяснил то, что им было давно известно: ничейные дикие земли исчезают. Я сомневался, что хозяин хлопкового поля будет доволен, если я разобью на нем свой лагерь, и знал, что зверье уходит с тех мест, где люди пасут скотину. Неожиданно сделалось ясно, что в мире не осталось для меня места, и я вспомнил жалобный вопрос Ярил: «Что же нам теперь делать?» Сейчас ответ казался мне еще более смутным, чем тогда.
Растущий город почти заслонил собой укрепления старого форта. Пушки по-прежнему стояли за воротами, но уже не могли стрелять, а вокруг них расположились шаткие прилавки, с которых продавали теплое пиво, пряные супы в горшочках и хлеб. Мне пришлось дважды оглядеться, чтобы найти часовых. Двое стояли по обе стороны от раскрытых ворот. Мусор, громоздившийся рядом, говорил о том, что они были заперты несколько месяцев. Двое стражников разговаривали друг с другом и над чем-то весело хохотали, а поток людей вливался мимо них в форт. Двое других торговались с женщиной-полукровкой из-за подноса сладкой выпечки. Я некоторое время наблюдал за ними, пытаясь понять, зачем я вообще подошел к воротам форта. По привычке наверное. Мы с отцом всякий раз заходили поприветствовать командира крепости, когда бы ни проезжали мимо.
Я увел Гордеца от ворот, по боковой улочке, не обращая внимания на любопытные взгляды прохожих.
— Ты его украл, так ведь? Хочешь продать? Я могу предложить отличную цену, лучшую, я знаю всех барышников в округе.
Меня догнала девочка-оборвыш и зашагала рядом со мной. Она была босой, растрепанные косички заброшены за спину, платье сшито из крашеной мешковины. Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы сообразить, что она меня оскорбила.
— Я его не украл. Я не конокрад. Это мой конь. Уходи.