Я больше не ездил в город. Как мне ни хотелось повидать Спинка и Эпини, мои дни были слишком уж переполнены бесконечной работой, чтобы отказаться от ночного сна ради долгой поездки туда и обратно. Я почти надеялся, что они приедут меня навестить, но понимал, что мы живем в опасные времена. Я очень рассчитывал, что заботы Эпини о сержанте Хостере не подорвали ее сил и не угрожали беременности и что она не слишком страдает в этой веренице жарких дней, которой одарило нас лето. Я радовался, что ей хватает здравого смысла оставаться дома в безопасности, хотя и тосковал, не видя дружеских лиц и не слыша дружеских голосов. Я и не представлял, как сильно скучал по Эпини, до той случайной встречи в лазарете.
Все, что я знал о происходящем в Геттисе, я слышал от Эбрукса и Кеси. Некоторые новости были ужасны, поскольку чума продолжала свирепствовать, как будто эти жаркие, сухие дни подстегивали ее. Печаль, волнами идущая из леса, словно усилилась. Мы хоронили не только жертв чумы, но и самоубийц — людей, потерявших своих близких и не видящих ни единой причины жить дальше. Кеси и Эбрукс рассказывали мне о подлых преступлениях, о мародерах, что обирали мертвецов, лежащих в ожидании фургонов, и о ворах, которые грабили дома на глазах у хозяев, слишком больных, чтобы им помешать.
Но бывали и другие новости, дарившие мне надежду и подкреплявшие веру в моих товарищей. Геттис ежегодно переживал чуму и научился с ней бороться. Те, кто уже перенес болезнь в прошлом, поддерживали в городе жизнь. Некоторые лавки продолжали торговать, хотя их хозяева никому не разрешали входить внутрь. Покупатели выкрикивали, что им нужно, и клали плату в горшки с уксусом, стоящие у двери. Потом хозяин лавки выносил на улицу товары и забирал деньги. Все действо в целом выходило довольно замысловатым, но люди были рады уже и тому, что вообще могут хоть что-то купить.
В городе установились новые порядки. Возникла нужда в мужчинах и женщинах, которые в обычные времена считались слишком слабыми, чтобы работать. Прежние жертвы чумы ухаживали за больными и скотом, выполняли другие поручения по хозяйству в домах, где буйствовала зараза. Я увидел другую сторону Геттиса. Раньше я удивлялся, почему полк держит на службе столько солдат, перенесших чуму и не сумевших от нее полностью оправиться. Теперь я понимал, что эти люди стали хребтом подразделения, пока сильные и здоровые либо прячутся от заразы, либо впервые уступают ее ударам. Чума, которая по замыслу спеков должна была прогнать гернийцев с их земель, напротив, сделала население Геттиса сильнее. Люди, обзаведшиеся иммунитетом к болезни, находили себе место в обществе. Те, кто пережил чуму, охотнее оставались в городе — только в Геттисе они могли рассчитывать, что обязательно наступит время, когда в их услугах вновь возникнет нужда.
В городе и форте сразу же начали действовать «законы чумы», установленные еще во время первой вспышки. Все собрания были запрещены. Пивные и таверны закрылись. На время чумы запрещались похоронные процессии. Запрещалось прикасаться к телам, оставленным на улице для фургонов; только люди, получившие это назначение, могли иметь дело с мертвыми. На время эпидемии этот отряд жил отдельно от остального полка. Им оставляли еду, но ни Эбрукс, ни Кеси не имели права входить в общую столовую.
Услышав о женщине, придумавшей, как доставлять горячую пищу в дома под желтыми флагами, я сразу заподозрил Эпини. Это была зловещая обязанность еще для одного отряда. Они ежедневно стучали в двери зачумленных домов, а потом отходили от двери и ждали ответа. Если его не было, они посылали за похоронной командой, поскольку предполагалось, что вся семья мертва.
Но среди свидетельств приспособленности и сотрудничества попадались и страшные исключения. Молодую вдову свалила болезнь, и ее грудной ребенок умер от голода, прежде чем подоспела помощь. Был пойман бывший каторжник, влезавший в дома больных и уносивший все самое ценное; его выпороли, а потом повесили на городской площади. Во времена чумы даже относительно мелкие преступления наказывались суровее, чтобы отбить у других желание следовать дурным примерам.
Условия жизни каторжников были значительно хуже, чем у солдат. Чума прошлась по их баракам, словно лесной пожар. На второй день эпидемии те заключенные, которые еще держались на ногах, подняли восстание. Они решили, что чума началась только в тюрьме и их сознательно держат в смертельной западне. Им удалось перебить охрану, и почти сотня заключенных вырвалась на свободу. Несколько дюжин напали на город, грабя заброшенные лавки, но большинство устремились к конюшням, украли лошадей и сбежали. Некий лейтенант собрал небольшой смешанный отряд и быстро восстановил порядок в Геттисе. Тех каторжников, что имели глупость задержаться в городе, расстреляли прямо на улицах, а их тела сбросили в ямы с негашеной известью за тюремными бараками. Беглецов преследовали — не столько ради них самих, сколько ради украденных лошадей. Погоня оказалась успешной.
