Когда я очнулся, оказалось, что солнце уже ушло из моего окна. Темно не стало, но золотой квадрат, согревавший меня, исчез. Я открыл глаза и заморгал. Никто так и не пришел ко мне в комнату. Обоняние подсказывало, что еды здесь нет, только вода. Я встал и выпил все, что оставалось в кувшине. Затем, повинуясь побуждению, которого я и сам не мог объяснить, передвинул кровать в медленно ползущий квадрат солнечного света, падающего из окна, снял рубашку и снова лег, наслаждаясь теплом его лучей. Потом я снова глубоко вдохнул и отправил свое сознание в окутанное полумраком уютное место, где царствовал другой «я». Он принял меня и укрыл в снах о корнях, уходящих глубоко в землю в поисках воды. Мне снились цветы, поворачивающиеся вслед за солнцем, и листья, поглощающие свет и сберегающие влагу. Мое дыхание превратилось в легкий ветерок, который едва шевелил тянущиеся ко мне листья, а стук сердца — в далекий, приглушенный барабанный бой.
Я проснулся в темноте и услышал скрежет засова на своей двери. Я сел на кровати и спустил на пол ноги, и сразу же у меня закружилась голова. Прежде чем это прошло, в дверях появился кухонный слуга с подносом. Он поднял канделябр со свечами, хмуро оглядел темную комнату и сгрузил свою ношу на мой стол.
— Ваш обед, сэр. — Эти простые слова с трудом вмещали презрение, которым он их напитал.
— Спасибо. Где мой отец?
Слуга с недовольным видом наклонился, чтобы забрать поднос с грязной салфеткой и битой посудой, оставленный мной на полу у двери. Он был высоким, бледным, словно гриб, хилым и громко сопел, словно его тошнило от запаха вчерашней пищи.
— Лорд Бурвиль сегодня вечером принимает гостя. Он приказал мне отнести вам поднос.
Слуга отвернулся, словно я не был достоин его внимания. Я заступил ему дорогу к двери, и он шарахнулся от меня, как будто я — напавший на него медведь. По крайней мере, мое огромное тело годилось, чтобы запугивать слуг.
— Кто в гостях у моего отца? — спросил я.
— Ну, не думаю…
— Кто в гостях у моего отца? — повторил я и сделал еще шаг в его сторону.
Слуга попятился, держа перед собой поднос с битой посудой, словно щит.
— Доктор Рейнолдс из Приюта сегодня приехал по вызову, — поспешно ответил он.
Упоминание доктора, а также утренний посыльный разбудили во мне внезапный страх.
— В Приюте Бурвиля появились больные? Поэтому доктор здесь?
— Ну, я ничего такого не знаю. Не мое дело интересоваться, почему лорд Бурвиль принимает гостей.
— О чем они разговаривали?
— Я не подслушиваю разговоры вышестоящих! — Казалось, он оскорбился тем, что это вообще могло прийти мне в голову, и ткнул в меня подносом, словно отпугивая собаку. — Уйдите с дороги. Мне нужно работать.
Я уставился на него, неожиданно сообразив, что он разговаривает со мной так, будто я никто, ничтожество, нищий, а вовсе не сын хозяина дома. Неужели настанет время, когда все будут обращаться со мной с таким пренебрежением?
— Скажи «пожалуйста, сэр», — мягко посоветовал я.
Он нахмурился, но, видимо, что-то в моем лице подсказало ему, что он допустил ошибку. Он нервно облизнул узкие губы и вернулся к соблюдению этикета.
— Если вы будете так любезны, сэр, что отойдете с дороги, — напряженным голосом проговорил он, — я смогу вернуться к своей работе.
— Можешь идти, — кивнул я и отступил в сторону.
Слуга бросился к двери и выскочил в коридор, точно спасающаяся бегством крыса. Мгновением позже я услышал, как он захлопнул ее и быстро задвинул засов.
— Скажи моему отцу, что мне нужно поговорить с ним сегодня вечером! — крикнул я ему вслед.
Ответом мне были его удаляющиеся шаги. Я сжал зубы, почти уверенный, что он не передаст мою просьбу отцу. Может быть, я вообразил опасность? Это все вполне может оказаться совпадением: рассказ охранника про болезнь, пришедшую в Излучину Франнера, утренний посыльный и визит доктора. Я попытался прогнать беспокойство, но не смог.
Впрочем, прежде чем раздражение переросло в гнев, меня отвлек запах, и, как собака, идущая по следу, я проследил за ним до подноса на столе и снял с него салфетку.
Хлеб. Круглая буханка размером с два моих кулака, с крестообразным надрезом наверху. И графин воды. Я был потрясен, но тут же мои чувства ухватились за то, что у меня имелось, забыв про то, чего мне не хватало. Когда я взял в руки хлеб с золотистой корочкой, я увидел тонкий след жира там, где он коснулся сковороды. Я разломил его. Корочка хрустела, мякиш оказался нежным, немного тягучим и пах летней пшеницей.
Я откусил, и вкус прогнал все прочие мысли. Я ощущал составные части хлеба, зерно, выращенное на солнце Широкой Долины, легкий намек на соль, дрожжи, заставившие подняться тесто, масло, смягчившее корку. Я наслаждался своей трапезой, она заполнила все мои чувства. Я ел не торопясь, откусывая куски один за другим, останавливаясь лишь затем, чтобы сделать глоток холодной чистой воды. Еда проникала в мое тело, и, могу поклясться, я ощущал, как она становилась частью меня.
