Он почти ничего не говорил, но на меня давило его неодобрение. Когда мы подошли к телам, он продиктовал мне имена, и я старательно записали и их, и все, что он знал о каждом из покойных. Затем, словно сажая луковицы тюльпанов, я положил в землю одного мужчину и трех женщин. Дюрил помогал мне, как мог, но сил у него почти не осталось, и, боюсь, мы обращались с телами не так уважительно, как могли бы в лучшие времена. Похоронив их, мы вернулись в дом, и я по очереди вынес двух слуг, которых обнаружил в комнатах. Грязное постельное белье стало для них саваном. До одного из них добрались мухи, в ноздрях и углу рта шевелились черви. Даже повидавший многое сержант Дюрил отвернулся, а меня чуть не вырвало, пока я заворачивал тело бедняги в простыню. Я вынес его из дома, думая о том, выветрится ли когда-нибудь отсюда запах смерти.
Дюрил знал обоих слуг. Я записал имена и опустил тела в могилы. Затем мы засыпали их землей. Работал в основном я, а Дюрил ворочал лопатой скорее ради самоутверждения, чем чтобы мне помочь. Длинный летний день уже клонился к вечеру, когда мы закончили. Мы встали около шести холмиков святой земли, и Дюрил, похоронивший немало своих товарищей, произнес простую солдатскую молитву, обращенную к доброму богу.
Когда мы закончили, он искоса посмотрел на меня.
— До завтра осталось недолго, — тихо проговорил я. — Они до сих пор лежали в своих комнатах. Еще один день ничего не изменит. Возможно, к завтрашнему дню отец немного придет в себя и поможет мне устроить для них более достойные похороны. — Я вздохнул. — Я иду на реку помыться.
Он кивнул, и я оставил его около могил.
Однако на следующее утро мой отец держался немногим лучше, чем накануне, и ничего не отвечал, когда я пытался с ним заговорить. Небритый, с растрепанными, дико торчащими волосами, в ночной рубашке, он даже не захотел сесть на постели. Я несколько раз говорил ему, что должен похоронить маму, Росса и Элиси, что не годится оставлять их в кроватях. Он даже не поворачивал в мою сторону голову, и в конце концов я отчаялся дождаться от него помощи и взял эту скорбную обязанность на себя.
Дюрил помогал мне, но все равно это было печальной и грязной работой. Я нашел в конюшне веревку, и нам удалось опустить их в могилы с несколько бо́льшим достоинством. Я жалел, что у нас нет изящных гробов или хотя бы простых ящиков, но запах и разложение убедили меня в том, что нам следует поторопиться. Прежде чем я закончил, на деревьях, растущих вокруг нашего маленького кладбища, собралось множество обнадеженных стервятников. Они сидели, наблюдая за мной, их черно-белые перья напоминали изысканные костюмы, а с жадных клювов свисали красные, словно кровь, сережки. Я знал, что их привлекла вонь разложения. Это всего лишь птицы, и их не заботило, запах человеческой или звериной плоти они почуяли. Но, глядя на них, я не мог не вспомнить свадебную жертву Поронтов Орандуле, старому богу равновесия. Я мрачно спрашивал себя, что уравновесили все эти смерти и доставило ли это ему радость.
Я предал своих родных земле и произнес молитвы, которые смог вспомнить. Это были ребяческие просьбы об утешении, которым в детстве научила меня мать. Сержант Дюрил встал рядом со мной как свидетель жалкой церемонии. Затем я отнес заступ и кирку в сарай, повесил их на стену и отправился отмывать руки.
Так навсегда закончилась моя прежняя жизнь.
Отец поправлялся мучительно медленно. В первые недели после похорон он почти совсем не обращал на меня внимания. Я каждый день приходил к его постели, пытался говорить с ним и докладывать о происходящем, но он лишь отворачивался от меня. Я несколько раз пробовал сдвинуться так, чтобы встретиться с ним взглядом, но он просто смотрел в другую сторону, и я сдался. Я приходил к изножью его кровати каждое утро и каждый вечер, отчитывался во всем, что сделал за день, и обрисовывал задачи, которые ждали меня назавтра. Всякий раз, закончив говорить, я еще некоторое время стоял молча, дожидаясь ответа. Но он не открывал рта. Я решил относиться к этому спокойно и продолжать работу. Мне казалось, жуткая трагедия, постигшая семью, положила конец нашему поединку. Теперь у нас появились более важные заботы, чем вопросы, почему я стал таким толстым и стану ли я когда-нибудь военным.
Нита гораздо лучше меня справлялась с отцом. Она приносила ему еду, убеждала побриться и вымыться и даже в конце концов уговорила перебраться в прежнюю комнату. Оглядываясь назад, я думаю, что он страдал не только от горя, но и от легкой формы чумы. В последующие годы я выяснил, что большинство людей редко тяжело заболевают чумой дважды, но некоторые заражаются легкой формой, которая время от времени возвращается к ним на протяжении всей оставшейся жизни.
