Мне не нравилось управлять поместьем, но я был удовлетворен тем, что делал это хорошо. Я набросал чертежи новых причалов для парома и доверил их воплощение людям, способным в них разобраться. Я много работал, хорошо питался и крепко спал по ночам. В моей жизни опять появился смысл, и рядом со мной снова была сестра. Некоторое время я оставался всем доволен и не задумывался о вещах сложнее заготовки сена или того, сколько необходимо забить свиней, чтобы на зиму хватило мяса.
Когда причалы были готовы, я пересек на пароме реку, чтобы убедиться, что все работает, как я хотел. Я остался доволен, так как, в соответствии с моим планом, исчезла разъезженная, грязная дорога, которая прежде вела к лодкам, а новый плавучий док облегчил погрузку и разгрузку судов. Раз уж я оказался в городе, я решил встретиться с советом и узнал, что дела в Приюте идут гладко и он начинает восстанавливать свое благосостояние и надежды на будущее. Самое большое удовольствие в тот вечер мне доставили члены совета, поблагодарившие меня за вмешательство и похвалившие сержанта Дюрила, который великолепно справился со сложной ситуацией. Старый сержант, часто сопровождавший меня в поездках, покраснел, как мальчишка. Встреча превратилась в совместный обед в крупнейшей гостинице города с незамысловатым названием «Гостиница Приюта». Обед растянулся до вечера, к нам присоединились некоторые горожане и кое-кто из патруля Дюрила, вино лилось рекой.
Конечно же, мы выпили слишком много. Я впервые за долгое время расслабился и разговаривал с людьми как равный с равными обо всем, что выпало на долю города и поместья. Время шло, и постепенно языки и галстуки начали развязываться. Я и раньше бывал пьян, но, безусловно, не настолько. Возможно, мне было легче оттого, что я находился в компании относительно чужих мне людей. От чумы и ее последствий разговор перекинулся на красивых женщин, вино, доступных женщин, мою жизнь в Академии, азартные игры, непостоянных женщин и верных женщин. Моя полнота была предметом не только любопытства, но и шуток, иногда резких, но по большей части добродушных. Я выпил столько, что ничто из этого не казалось важным. Тем, кто меня подкалывал, я отвечал, как мне тогда казалось, с язвительным остроумием и добротой. Все смеялись вместе со мной. В тот вечер моя судьба не казалась мне ужасной. Словно в мою пользу засчитывалось, что я вмешался и восстановил порядок в городе, не только будучи таким молодым, но еще и очень толстым.
Вечеринка продолжилась далеко за полночь, и я поставил свою кружку лишь тогда, когда сержант Дюрил заплетающимся языком настоял, что мы должны на ночь вернуться домой. Обнявшись, мы вышли из таверны и с важным видом потребовали, чтобы паром отвез нас на нашу сторону реки, несмотря на неурочный час. Затем мы довольно долго добирались от причала до особняка, и, когда мы наконец к нему подошли, я уже почти протрезвел. Чего нельзя было сказать о Дюриле, и мне пришлось уложить его в постель, прежде чем отправляться в свою. На следующее утро он проснулся со страшной головной болью, я же, как ни странно, прекрасно выспался, а когда встал, чувствовал себя не хуже обычного.
С тех пор я по меньшей мере раз в неделю отправлялся в город, чтобы встретиться с членами совета, а потом пропустить пару кружек пива в какой-нибудь таверне. Мне нравилось общаться с другими людьми, и, хотя я не пользовался услугами местных шлюх, мне льстило их заигрывание. Возможно, я бы не удержался от соблазна, но меня неизменно сопровождал сержант Дюрил, а во мне все еще была сильна привычка вести себя прилично в его присутствии.
Жизнь в особняке была значительно тише. Ярил отклоняла все приглашения, которые нам приходили. Оглядываясь назад, я понимаю, что мы спрятались в мире, которым могли управлять. В конце концов пришло письмо от Ванзи, но его горе казалось несколько отстраненным, словно он смотрел на случившееся сквозь призму религии и философии. Ярил рассердилась и обиделась, когда прочитала послание, но мне казалось, я понимал брата. Он был рожден, чтобы стать священником, а дело священника — находить во всем мудрость и волю доброго бога. Если он может смотреть так на события, выпавшие на долю нашей семьи, и утешаться этим, я не стану ему завидовать.
Самым раздражающим письмом, которое я получил, была самоуверенная записка от дяди Колдера Стита, адресованная моему отцу, где он небрежно извещал нас, что они с Колдером заглянут к нам весной. Он был уверен, что мы с радостью примем их в нашем доме, и предвкушал возможность изучить геологию Широкой Долины. Поскольку он полагал, что их чистокровные скакуны не годны для путешествий по пересеченной местности, он вынужден будет для экспедиции одолжить у нас лошадей попроще. Его бесцеремонность возмутила меня, и я тут же отправил ответ, где сообщил об утратах, которые понесла наша семья, а также намекнул, что чума все еще бушует в наших краях. Я предположил, что ему стоит выбрать другое место для отдыха. Мое письмо оставалось вежливым, но едва-едва.
