Рено де Шевалье, сын французского дворянина и индианки, влюбляется в молодую вдову Элиз Лаффонт. Между ними слишком много преград — вражда между французами и индейцами, предрассудки, собственная гордыня. Сделав Элиз своей пленницей, Рено готов на все, чтобы пробудить в ней чувства. Но война делает его изгоем, и он отказывается от своей любви. Однако он еще не знает, на что способна любящая женщина…
Вечеринка у коменданта Шепара была немноголюдной. Вокруг стола, покрытого скатертью из фламандского полотна, усеянной крошками хлеба и залитой вином, бросалось в глаза большое количество свободных мест. Это никого не удивляло, особенно сейчас, когда каждый день приносил все новые слухи о волнениях среди индейцев. Поселение племени начезов находилось так близко, а бушующие там волнения так стремительно нарастали, что очень немногие решались возвращаться домой на рассвете этой дорогой.
Элиз Лаффонт обычно не посещала такого рода собраний, не приехала бы она и сегодня, если бы не дело очень большой важности. Все три года, прошедшие со дня смерти мужа, она провела в одиночестве, не выезжая из дома. Она знала, что кое-кто считал это проявлением скорби и смирения со стороны столь молодой вдовы. Правда, однако, заключалась в том, что она предпочитала уединенную жизнь, заполненную многочисленными делами по управлению имением. Пустые развлечения никогда ее не привлекали.
Внезапно Шепар, сидевший во главе стола, громко и раскатисто рассмеялся собственной шутке, подавая знак стоявшему за его спиной слуге наполнить бокалы гостей превосходнейшей мадерой. Это означало, что настало время десерта. Элиз обернулась, чтобы посмотреть на хозяина дома, и в ее золотисто-каштановых блестящих волосах отразился свет люстры, свисающей с грубых балок потолка. Ее всегда такие теплые янтарные глаза сразу сделались холодными, в них мелькнуло презрение.
Чуть поодаль от Элиз сидела мадам Мари Дусе. Она перегнулась через мужа, стараясь привлечь внимание Элиз. Ее полное лицо светилось от добродушного восторга и удовольствия.
— Комендант Шепар сегодня настоящий бонвиван, не правда ли?
— Да, он, определенно, думает, что это так, — тихо ответила Элиз.
— Что ты сказала, дорогая? Я не вполне расслышала.
Кукольное лицо мадам Дусе было когда-то хорошеньким; она до сих пор сохранила живость и кокетливость манер, несмотря на седину, пробивающуюся в ее выгоревших светлых волосах. Они с Элиз были добрыми соседями, живущими недалеко друг от друга, а последние несколько лет еще и хорошими подругами. Элиз научилась не замечать глупости мадам Дусе, больше ценя ее доброе сердце.
Покачав головой, Элиз произнесла:
— Да так, ничего.
Комендант форта Розали, являющийся представителем его королевского величества короля Людовика XV в этой глуши, именуемой Луизианой, действительно был склонен предаваться радостям жизни. Слегка улыбнувшись уголками рта, Элиз подумала, что он скорее развратник, чем бонвиван. Шепар и муж Элиз, Винсент Лаффонт, были когда-то собутыльниками. Они провели не один вечер, напиваясь до поросячьего визга и гогоча над своими грубыми и скабрезными шуточками. Когда Лаффонт имел неосторожность утонуть в Миссисипи, рыбача, комендант пришел к Элиз, чтобы утешить ее. Он был настолько встревожен и озабочен состоянием и благополучием молодой вдовы, что завалил ее на скамью, запустив руку в лиф ее платья, чтобы погладить груди. Насилу вырвавшись, Элиз сорвала со стены над камином ружье Винсента и приказала Шепару убираться из ее дома. Когда он ушел, она впервые заплакала после смерти мужа. Это были слезы гнева, отвращения — и радости от того, что ей уже никогда больше не придется подчиняться ни одному мужчине.
Сейчас Элиз очень огорчало то, что она вынуждена просить коменданта Шепара об одолжении. Ей не хотелось пользоваться его гостеприимством, еще меньше хотелось находиться в его обществе; и тем не менее она была вынуждена это делать, чтобы добиться желаемого от этого толстого болвана.
Ее взгляд блуждал по комнате, останавливаясь то на ярком турецком напольном ковре, то на закрытых ставнями окнах без стекол, занавешенных шелковыми шторами, то на пасторальной сцене Ватто, висящей над огромным камином, в котором дымилось большое полено и тлели раскаленные угольки. Все эти вещи не вязались с простотой дома, выделенного коменданту форта. Все, начиная с изысканного убранства стола и нелепого величия люстры, отбрасывающей свет на сидящих за столом, и кончая мебелью, свидетельствовало о высокомерии и честолюбии коменданта. Шепар явно намеревался использовать свое назначение как трамплин в лучшую жизнь, быть может — при дворе. А тем временем он находил удовольствие в том, чтобы жить в этом великолепии, не очень обременяя себя заботами о вверенном ему населении форта и время от времени занимаясь тайными махинациями с поставкой товаров.
