ЛЕСНОЙ ЗАМОК полностью

Можете называть меня Д. Т. Это сокращение от немецкого имени Дитер, а сейчас я в Америке, и в этой странной стране Д. Т. будет в самый раз. И поскольку у меня иссякло терпение, потому что время я здесь убиваю совершенно бесцельно, то пора возроптать. Не оттого ли я и пишу эту книгу? Ведь мы когда-то дали клятву молчать. Как-никак я служил в беспримерно секретном отделе разведки. Он входил в состав СС и имел спецификацию «Особый отдел IV-2a», мы были напрямую подчинены самому Генриху Гиммлеру. В нынешние времена этот человек слывет чудовищем, и я не собираюсь становиться его адвокатом: он ведь и впрямь оказался чудовищем, каких еще поискать.

Так или иначе, Гиммлер очень своеобразно мыслил, и одна из его идей подвигла меня в конце концов заняться литературным творчеством, а занятия эти, смею вас заверить, будут далеко не банальными.

Членов нашей элитной группы Гиммлер принимал в небольшом лекционном зале со стенами, обшитыми темными ореховыми панелями, и зал этот был рассчитан всего на двадцать мест: четыре ряда по пять стульев в каждом. Однако я не намерен докучать читателю такими деталями. Куда интереснее нетривиальные концепции, которых придерживался Гиммлер. Именно они и заставили меня усесться за написание мемуаров, которые просто обречены на то, чтобы вызвать переполох в обществе. Я прекрасно понимаю, что выхожу под парусом в бурное море, потому что мне предстоит искоренить великое множество предрассудков. При одной мысли об этом я испытываю нечто вроде раздвоения личности. Как офицерам разведки нам сплошь и рядом приходилось самым тщательным образом скрывать от стороннего взгляда собственные находки. Техника утаивания сама по себе стала своего рода искусством, но в ходе дальнейшего повествования я вынужден пренебречь подобными навыками.

И хватит об этом! Позвольте представить вам Генриха Гиммлера. Тебе, читатель, придется сейчас не просто. Этот человек, которого за глаза все называли Хайни, превратился к 1938 году в одного из четырех главных руководителей всей Германии. Однако его излюбленным коньком и тайной интеллектуальной страстью так и осталось изучение всего так или иначе связанного с кровосмешением. Этим — и едва ли не им одним — и занимался наш засекреченный элитный отдел, и открытия наши мы обсуждали исключительно в узком кругу. Инцест, как постулировал Хайни, является неотъемлемым атрибутом жизни низших слоев населения в патриархальном обществе по всей земле. Даже у нас в Германии крестьянство на регулярной основе практиковало кровосмешение вплоть до самого конца девятнадцатого столетия.

«Как правило, образованные люди предпочитают об этом помалкивать, — говорил Гиммлер. — В конце концов, ситуация не поддается исправлению. Да и кому придет в голову унижать и без того обездоленных людей, официально доказывая их инцестуальное происхождение? Нет, в цивилизованном обществе любой формации такую грязь предпочитают не выметать из-под ковра».

Что, безусловно, справедливо по отношению к официальным властителям во всем мире, за исключением, правда, самого Генриха Гиммлера. У него имелись на этот счет экстраординарные идеи. Я вынужден повторить, что для человека с невыразительным и практически лишенным подбородка лицом он был феноменально умен и фантастически глуп одновременно, и эта смесь сама по себе производила пугающее впечатление. Например, он объявил себя язычником. Он утверждал (скорее, даже проповедовал), что обращение в язычество гарантирует человечеству куда более здоровое будущее. Потому что каждому тогда откроется доступ к считающимся ныне неприемлемыми наслаждениям. Правда, никому из нас не удавалось представить себе оргию плоти, настолько захватывающую и всепоглощающую, чтобы какая-нибудь из ее участниц нашла в себе смелость совокупиться с Генрихом Гиммлером. Нет и еще раз нет, даже войдя во вкус экстремального экспериментаторства!… Потому что перед ее взором мелькало бы его лицо, ничуть не изменившееся с тех пор, как он подпирал задом стенку на школьном балу, долговязый тощий очкарик (однако с пивным животиком), эмоционально фрустрированный и физически неадекватный. Подпирать задом стенку на протяжении всего бала — он был обречен на это навеки.