Среди фрицев, залёгших под огнём с того берега, начинают рваться гранаты: в бой вступили сапёры и штурмовики. Они метко бросают трофейные «колотушки» с задержками в две-три секунды, и многие взрываются в воздухе, накрывая противника градом осколков. Немцы начинают пятиться, из камышей же по ним метко бьют винтовочные выстрелы и короткие автоматные очереди.
Уже все эсэсовцы залегают на поле. В их рядах образуется несколько очагов обороны, которые цементируют уцелевших и не дают им побежать. Собрав вокруг себя наиболее боеспособных солдат, ведут ответный огонь унтера, не умолкают уцелевшие пулемётные расчёты. Но наш снайперский огонь быстро выбивает лишённых защиты вражеских пулемётчиков, а трофейные МГ-42, со скорострельностью 20 выстрелов в секунду, в пару-тройку минут давят огрызающихся немцев. С того берега добавляют наконец-то пристрелявшиеся «атюфеевцы».
…В общей сложности бой занял 43 минуты. Часть эсэсовцев, попавших в огненный мешок, пыталась бежать, оставшиеся поднялись в атаку: одна группа побежала в сторону леса, вторая попыталась прорваться через неширокую и не очень глубокую реку. До леса не добежал никто: плотный пулемётный огонь и точные снайперские выстрелы напрочь выкосили атакующую шеренгу. У реки же фрицев встретили кинжальным огнём штурмовики. Уцелевших набралось человек десять, они яростно бросились в штыковую, уже не пытаясь выжить, а лишь желая забрать с собой как можно больше партизан. Но и мои бойцы горели лютой ненавистью к врагу, а их выучка в рукопашном бою на порядок превосходила противника. В жаркой схватке погиб один штурмовик и два сапёра, среди немцев же уцелевших не оказалось: пленных не брали, да эсэсовцы и не ждали пощады.
3 августа 1944 года
Мы движемся по грунтовке, тянущейся параллельно шоссе. Беловежская пуща ближе к границе сдаёт позиции и прорезается множеством открытых участков, мы же стараемся держаться леса.
Фырканье лошадей, негромкие разговоры бойцов слышатся словно сквозь пелену: свинцовая усталость сковывает тело и поглощает сознание, в мерно покачивающемся седле очень хочется спать. Все мы вымотаны недельным броском, и люди, и животные. За это время нам всего один раз удалось перехватить группу эсэсовцев в пару отделений, отдыхающих в небольшом хуторе. Они выставили два дозорных поста, но часовых сняли ножами набравшиеся опыта в подобных делах штурмовики. Остальных мы просто вырезали во сне. Немногих успевших проснуться и потянуться к оружию прошило сразу по две-три автоматные очереди. Два дома, в которых отдыхали немцы, озарялись огненными вспышками бьющих в упор очередей, но на поднятый шум реагировать было уже некому.
Однако одна удачная операция не оправдывает нашей гонки. Мы сильно оторвались от базы, рядом с которой у многих партизан жила уцелевшая родня и где была хоть какая-то обжитость, определённое постоянство. Теперь же мы следуем в никуда: драпающих немцев не так просто нагнать, по крайней мере тех же эсэсовцев, к которым все мы имеем личные счета.
Логичнее было бы соединиться с частями Красной армии, механизированные группы которой нас уже фактически нагнали. И хотя бойцы верят в меня, как в командира, все они задаются ненужными для меня, но вполне логичными вопросами. Ведь у нас нет запасных лошадей, а крестьянские кобылки практически падают от усталости; если животные могут хотя бы поесть, то у самих партизан с харчами очень туго. После боя в хуторе, где мы запаслись и продуктами, и трофейными консервами, прошло уже четыре дня. Последние деревенские гостинцы подъедены вчера, если сегодня не выйдем к людям, придётся вскрывать НЗ.
