Женщина кричит. Слов не слышно. Видно лишь, как синими дугами вздуваются жилы на ее бледной шее. Пятно бордового цвета расползается по снегу, почти касаясь ее голых коленей.
Остервенелое выражение лица и истошный крик – все это плывет в плавящемся от пожара зимнем воздухе.
Пятеро мужчин в фашистской форме наставляют на нее черные отливающие оранжевыми отблесками огня ствола винтовок.
Позади стоят люди, родные люди, жители этой деревни, бок о бок с которыми она выросла. Кто-то отворачивается. Кто-то плачет. Кто-то уже плетется прочь. Кто-то пялится на нее, как на диковинку. Все они мираж… всего лишь мираж.
По изображению плывут помехи – эта запись затерта почти до дыр, да и изменение файла не прошло бесследно.
На соседних экранах разыгрываются другие сюжеты. Некоторые тоже повреждены и то и дело прерываются помехами. На ближайшем экране идет еще одна история: двое инквизиторов тащат за руки молодую женщину. Она кричит, сопротивляется.
Женщина одета в дорогие ткани; ее волосы, судя по всему, были хорошо уложены под чепцом, но теперь светлые волнистые пряди выбились и липнут к вспотевшему лбу.
Женщина тянет руки к кому-то в дальнем углу комнаты.
Там, отвернувшись, стоит мужчина. Он крестится, а потом подносит к морщинистым, искусанным губам громоздкое распятие, что висит у него на шее.
На экране слева средних лет хирург оперирует безнадежно раненного солдата. Ветер воет, сотрясая стены военно-полевого госпиталя. Мигает слабый свет.
Мужская рука тянется к пульту управления. Одно нажатие крупного, жилистого пальца – и гаснет первый экран.
«Файл удален».
Второе нажатие – и вот уже нет средневековой женщины и ее престарелого мужа.
Третье – исчез перепачканный кровью халат хирурга.
Еще нажатие, еще одно – и наконец все экраны молчат. Черные глазницы мониторов отражают лишь красивое, скуластое лицо Сизифа.
«Файл удален».
Черный костюм сидит на нем отлично. Воротничок немного душит и натирает кожу. Сизиф всегда усмехается, когда чувствует это. Столько времени прошло, а ему все кажется, будто что-то может натирать его давно не существующую кожу.
Закончив удалять файлы, Сизиф откидывается на спинку стула. Он оглядывает свой кабинет, который так и не стал ему домом. На столе стоит чашка с недопитым кофе. Сизиф берет ее и выливает содержимое в цветочный горшок, стоящий тут же, возле кипы бумаг.
«Считай, это мой прощальный подарок», – говорит он растению, которое странно выделялось в стерильно-белой обстановке кабинета.
– Не будешь скучать по ним? – скрипучий, хорошо знакомый голос выводит Сизифа из размышлений.
Иуда. И как всегда не вовремя.
Иуда проходит в кабинет и плюхается на белый диван. Мягкие подушки послушно принимают его тело, выпустив прохладный воздух. Точно так же делали диванные подушки в доме бабушки Сизифа, когда он, еще мальчишкой, прыгал по ним.
Или нет… может, это была совсем не та бабушка, из какой-то совсем другой жизни?
– Не буду. А стучать тебя мама не учила? – отвечает Сизиф, не оборачиваясь.
Он что-то ищет среди бумаг на столе.
– Один из наших утверждал, будто помнит каждое лицо, – продолжает Иуда, довольно потирая руки. – Как родное, так сказать.
Сизиф усмехается.
– Ничего, это быстро проходит.
Маленькие серые глаза Иуды обшаривают кабинет и останавливаются на десятках благодарностей в пыльных рамках.
– Сколько же у тебя этих благодарственных грамот? – присвистнув, говорит он. – Заберешь с собой?
– Насколько я знаю, подтирать задницу мне там не понадобится. Так что можешь оставить себе.
Сизиф медлит, бросает взгляд на грамоты, а затем продолжает. Тихо. Больше для себя:
– Там, куда меня переводят, ничего не понадобится…
Он встает и ловит взглядом свое отражение в одном из черных, слепых экранов. Проводит рукой по подбородку. Пальцы колет двухдневная щетина… удивительно все-таки, как хорошо его подсознание помнит и воссоздает все эти мелочи.
– Даже это, – тихо говорит он, разглядывая свое лицо.
Диван издает скрип – и подушки будто бы всасывают воздух, как всплывший на поверхность утопающий. Иуда встает, подходит к благодарностям. Стирает пыль рукой. Потом прикрывает тощим пальцем имя Сизифа. Безымянная благодарность явно радует его больше. Может, кто подумает, что они его?
– Уже решил, куда отправишься? – спрашивает Иуда, задевая плечом одну из рамок на стене.
Рамка повисает криво – Сизиф чувствует такое даже спиной.
Ничего. Это уже не его кабинет.
К черту всю симметрию этого мира.
– Естественно. Наверх, – Сизиф расстегивает узкий воротничок и делает глубокий вдох. – Что бы там ни было.
Иуда хмыкает себе под нос.
– Да что там может быть? Скукота одна. Ни страсти, ни грязи. Вот я, когда наберу все очки, – он стучит по экрану странных, похожих на электронные, часов на руке, там высвечивается: «20 %», Иуда мечтательно потягивается, – найду какое-нибудь потрясное местечко на Земле, выберу жизнь подольше, так сказать. Может, стану кинозвездой или королем. У них же еще есть короли, да?
