От волнения Тощий начинает грызть ногти на левой руке. В такие моменты привычки последней жизни всегда дают о себе знать.
Тощий шипит:
– Чертово отродье!
– Следите за языком, – холодно обрывает его Начальник в белом.
– Вы слышите меня?
Ответа нет.
Слезы льются по бледным щекам Лизы, падая на грубую ткань серой робы.
Глаз не видно – они спрятаны под тяжелым шлемом, который мучает ее одним негативным воспоминанием за другим.
Из всех прожитых жизней.
К голове тянется множество перепутанных проводов. Они как змеи, которые вот-вот заползут в мозг.
Бледные пальцы все еще сжимают подлокотники, но уже устало, едва заметно, иногда подергиваясь.
Щелк.
Старческие руки отключают аппарат и вынимают из шлема два самых толстых провода.
Экраны гаснут.
Потом руки снимают с измученной девушки шлем и оставшиеся провода.
Поначалу Лиза никак не реагирует. Вид у нее отрешенный, будто ее крепко накачали таблетками в психушке. Остекленевшие глаза, шевелящиеся губы, которые что-то шепчут людям из прошлого, что все еще стоят перед внутренним взором.
Даже зрачки не сразу сужаются в ответ на яркий свет белоснежной камеры-бокса.
Старческая рука проводит ладонью перед лицом Лизы – и та наконец вяло моргает. Карие глаза фокусируются на том, кто стоит перед ней.
Маленький сутулый человечек без возраста. Рядовой служитель Канцелярии. Кажется, она видела его пару раз, когда он исправлял мелкие неполадки в массовых проекциях, типа классов для занятий или архитектурных оплошностей ментальных архитекторов необъятного здания Канцелярии.
– Вы слышите меня? – снова спрашивает служащий.
Лиза все еще с трудом понимает, где она, кто она, в жизни или в смерти? В каком пространстве, времени, теле? Или вовсе без тела?
– Моргните, если вы меня слышите.
Взгляд Лизы падает на его кривые зубы.
Обычные старческие зубы.
Кто может оставить себе такую проекцию?
Вероятно, тот, кто любил себя и жизнь, которую прожил.
– Пора? Уже? – еле слышно спрашивает Лиза.
Служащий улыбается.
– Да, – говорит он мягко. – Ваше пребывание здесь окончено.
Лиза молча опускает глаза.
Ее руки слегка дрожат. Пальцы комкают грубую ткань робы.
Она не будет сопротивляться.
Нет, она слишком устала.
Может, и хорошо, что все это кончится.
Внутри все сжимается.
Она могла бы столько успеть…
Нет, гнать эти мысли.
Гнать как можно дальше.
Лиза пытается встать, но сил не хватает.
Служащий помогает. Взяв ее под локоть, выводит из белоснежной узенькой камеры.
– Это больно? – хрипло спрашивает Лиза.
Служащий раздумывает мгновение.
– Неприятно. Худшее – это, конечно, то, что ничего не помнишь. Но вы ведь уже делали это тысячу раз.
– Что? – Лиза останавливается, удивленно глядя на маленького человечка. – Разве меня уже уничтожали?
Служащий улыбается, показывая кривые зубы.
– Уничтожение? Нет, я веду вас к воплощению. Назад. Вы свободны.
– Что? – ошарашенно спрашивает она.
Служащий пожимает плечами:
– Сказать честно, мы сами не понимаем, что произошло.
Лиза изумленно таращится на маленького старика.
Может, с нее не сняли шлем?
И это очередной трюк, превосходящий все предыдущие по уровню жестокости?
– А как же Сергей и все, что я натворила? Не понимаю…
Служащий снова пожимает плечами.
– Мне ничего об этом не известно.
Вдруг маленький человечек с размаху бьет себя по морщинистому лбу. Лиза вздрагивает.
– Чуть не забыл! Вам тут передали.
Служащий достает из сумки сверток.
Лиза неуверенно берет его и раскрывает – там оказывается сорванный цветок.
Лиза застывает, пораженная. Она знает этот цветок! Он стоял у них дома на подоконнике, когда она была маленькой. Он цветет лишь однажды. И Лиза в детстве очень хотела это увидеть. Но так и не дождалась. Проекцию того цветка она подарила Сизифу, даже не надеясь, что он когда-нибудь зацветет. И он зацвел.
– Еще была записка, – служитель почесывает плешивый затылок. – Куда же я ее дел…
Какое-то время он роется в недрах сумки. И наконец извлекает оттуда скомканную бумажку.
Лиза выхватывает записку и быстро пробегает глазами. В голове сам собой начинает звучать знакомый голос:
«Наслаждайся жизнью каждый день до самой смерти. А потом наслаждайся ею снова».
Лиза улыбается, прижав руку ко рту.
На ее глаза наворачиваются слезы.
– Но как? – только и выговаривает она, захлебываясь несуществующим воздухом.
Служащий непонимающе смотрит на нее, пожимает плечами и снова берет под локоть. Он должен выполнить задание – довести ее до воплощения. В спящее в ночи тело.
Старик ведет Лизу по коридору прочь от белой камеры.
Лиза не сопротивляется.
Одной рукой она прижимает к груди нежные, хрупкие лепестки.
В другой – сжимает записку.
Она не знала, как должен выглядеть этот цветок.
Не знал и он.
Вряд ли настоящий был бы таким же красивым, как этот.
Он смотрит на старческие руки.
Руки, прижимающие к груди голову вернувшегося сына.
Обритого, одетого в потрепанную одежду, со стертой до кровавых мозолей оголившейся ступней.
Сизиф стоит в зале Эрмитажа и смотрит на полотно Рембрандта.
Так странно… Он видел эту картину в год ее написания.
И потом, спустя столетия, когда носил вражескую шинель.
Он смотрит на нее сейчас.
