– Неужели вы вправду Львята? Из Чанграна? – и тянутся коснуться одежды. – Если в Чангране есть такие Львята, значит, поживём ещё…
– Львёнок, живи сто лет – тебя Творец благословил!
– Это – бывшие пленные, да? Вы наших пленных выкупили?! А говорят, волк себе сердце вырывает, когда идёт служить Прайду… собственного брата прикончит, если его… того…
Нашим сытым лошадям суют кусочки сушёных фруктов. У нас с северянами допытываются, во что мы верим, и угощают лепёшками, намазанными мёдом – как я успеваю понять, местный символ радости гостям, «хлеб-соль». Вроде бы, все знают, что надо торопиться – но мы будим что-то в здешнем плебсе, как и в людях Эткуру. «Золотые грамоты», мечты о свободе, добрые и мудрые принцы, которые, если им объяснить, помогут всем и устроят всё – вот как это выглядит.
Анну страстно рассказывает деревенским жителям о поиске истины и прочих своих идеях. Ар-Нель вполголоса разговаривает с мальчиками, которых отпустил вчера, и их неожиданно многочисленной роднёй. Эткуру в первые мгновения чуть-чуть растерян, но быстро берёт себя в руки и начинает слегка рисоваться:
– И не думайте, – говорит он очарованным мужикам, такой красивый и крутой до невозможности, – Прайд разве враг своим плебеям? Мы всё видели, всё знаем, теперь одно остаётся – поменять порядки…
Вот тут-то на него и сваливается весь неподъёмный груз беды за прорву последних лет – Эткуру не понял, какую страстную разбудил надежду. Волшебное слово сказал, намекнул, что справедливость существует – там, где уже разуверились – и его хватают за руки и за рукава, его гладят по плечам и говорят ужасные вещи.
– Ты ведь укоротишь наставникам языки, правда, Львёнок? Чтоб не вязались к нашим детям – нельзя же по-ихнему жить, нельзя! Что ж нам хворые девчонки… Творец сказал: «Бой – святая истина», – а они талдычут, что это только про войну…
– Как всегда, забирают, что хотят – да и гуо бы с ними, лишь бы не трогали детей… Прайду рабыни нужны – так шли бы воевать!
– Львёнок, солнце наше, ты с Львом Льва можешь говорить – так и скажи: мужики, мол, больше дадут, если их дети здоровы будут. А кого родит увечная?
– Забрали лошадей – и мальчишек заодно…
– В позапрошлом году, когда красная муха уродилась да посевы сожрала, сборщики налогов только смеялись: «Зерна нет – детей отдай: всё равно с голоду передохнут!»
Эткуру потрясён. По натуре он совсем не злой, этот аристократический разгильдяй. Думать, правда, не любит – но когда выводы суют ему под нос, игнорировать их не может. Он не ожидал такого поворота событий – и только кивает, и руки не отталкивает. А они замечают бледную Ви-Э, которая так и держится рядом со своим Господином – улыбаются ей, суют в руки всякую всячину, кажется, печенье и сущёные ягоды:
– Краля-то у тебя какая, Львёнок! Видно же, что в бою взял…
– Северянка прижилась, надо же… Ну, язычники истину не знают, но бой понимают, это всем известно…
– На севере-то, небось, важная птица была… истинно Львица…
– Не закрываешь… доверяешь, значит? А раз доверяешь, значит, верно, в бою взял…
Ви-Э улыбается своей ослепительной театральной улыбкой, освещает народ сиянием невероятных зелёных очей, но я вижу, что это – игра, она ранена чужими бедами в самое сердце. И Элсу, на которого вытряхивают тот же ворох бед и невзгод, говорит: «Конечно, конечно… мы с братом для этого и… мы отправляемся домой, в Чангран, чтобы всё исправить…» А юный волк из свиты Хотуру, прибившийся к нашему отряду, мрачнеет, кусает губы – и выдаёт: «Львёнок, я вернусь, прости. Очень надо. Я скажу… там… дома. И тут… мы поправим тут… сразу».
А я вижу в доверчиво распахнутые ворота сады местных усадеб, цветы у домиков, насколько можно понять, глинобитных, совершенно игрушечных с виду, резные столбики с солнышками… и ещё я вижу женщин.
Я почему-то думал, что лянчинские женщины, как мусульманки, закрывают лица от всех мужчин, которые им не родственники. По обычаю или от избытка скромности. Я упустил из виду, что скромность, если она и есть в земном понимании, тут совсем другая – они же «бывшие мужчины». Ничего подобного, не от всех. От посторонних, от опасных. От Прайда?
Они сбрасывают покрывала с головы на плечи, как капюшоны, тропические красавицы с яркими очами, с нежным румянцем – и в их кудрях алые и синие ленты, а в ушах длинные серьги, тонко кованные из меди, с цветными стекляшками, и под чёрным покрывалом виднеются синие и вишнёвые рубахи с пёстрой вышивкой. И забитыми перепуганными зверушками, как рабыни Прайда, эти красавицы не выглядят. Совсем.
И когда немолодая матрона, гибкая, как девочка, бренча браслетами и ожерельем из фигурных медных пластинок в виде солнышек и птичек, забирает у нашей волчицы из рук абсолютно восхищённого волчицей ребёнка лет двух с половиной – вот тогда у меня в голове начинают появляться кое-какие проблески.
