Мы останавливаемся на последний привал в дне пути от Чанграна, на караванной стоянке с колодцем. Наши верблюды-трудяги, наконец-то напиваются вдоволь. Нас окружает вельд, трава, растущая на полумёртвой почве жестка, как наждак – но верблюды ухитряются её ощипывать. Мне больше всего на свете хочется выкупаться – но до благ цивилизации далеко, как до звёзд.
И я жду разговора. Нет ничего ужаснее, чем отложенный разговор, ждать – хуже, чем догонять, оэ!
А Госпожа наша А-Рин изволит уделить мне время не раньше, чем все, наконец, угомонились и устроились на ночлег. Я понимаю, что она права – но злюсь на задержку. Мне стоит большого труда не наговорить грубостей сходу – молчу исключительно потому, что жажду увидеть, как эта особа будет оправдываться.
А она подходит, поправляет церемониальную прядь у виска, поднимает на меня глаза и говорит:
– Сердишься, Коля? – не на кши-на, а… как полагается.
Я только инстинктивно оглядываюсь, убеждаясь, что никто не слушает. А она говорит:
– Не волнуйся. Я – дикарка, с гор Хен-Ер. Так что – язык знаю. Правда, не очень афиширую происхождение с тех пор, как Господин Эр-Ми назначил меня Советницей Сражающихся-в-Тени, но ведь от судьбы не уйдёшь, правда?
– Марина, – говорю я по-русски, – какого чёрта ты тут делаешь? Вот просто – какого дьявола?
– Ты удивишься, – улыбается Марина. – Работаю.
– Давно?
– Дольше тебя. Четвёртый год. Прибыла на одних крыльях с первым резидентом Этнографического Общества. Он – его звали Олег Гнатюк – через месяц был отстранён от программы из-за тяжело поддающихся контролю агрессивных импульсов, а я осталась. С тех пор была негласным резидентом КомКона.
Я тру подбородок. Ну да. Всё правильно. И где были мои глаза?
– Хорошо, – я пытаюсь улыбнуться. – Всё это хорошо и даже прекрасно. Я восхищён твоим профессионализмом. Но к чему был этот цирковой номер дивной зимней ночью в дворцовом парке? «Цыганочка» с выходом – блондинка из старого глупого анекдота? Никак по-другому нельзя было сказать… что вы там хотели сказать!
Марина качает головой.
– По-другому ты бы не поверил.
– Так решил твой болван-куратор? Рашпиль, да?
Марина смеётся.
– Это ты дядю Ваню так приласкал? Добрый же ты человек… Коль, прости, ведь ты даже сейчас злишься и отказываешься верить, что никто из нас не желает зла – ни тебе, ни Нги-Унг-Лян. Я права?
– Почему я должен верить? Ты скажи, почему я должен верить – если вы как конкистадоры… нет, как фанатики во время Крестовых походов? Кирзовыми сапогами… Я понятия не имею чему вас учат и как учат – но у меня достаточно здравого смысла, чтобы определить, к чему это приводит. Насильники и убийцы, – сорвалось у меня с языка само собой, и я тут же пожалел о сказанном. – Я имел в виду вашу неразборчивость в средствах, – поправился я, снизив тон.
– Всё правильно, – говорит Марина печально. – Поэтому твоё руководство и не хотело допускать тебя до работы. Дядя Ваня приложил много сил, чтобы уговорить Резникова. Этнографы считали, что твоя эмоциональная травма может всерьёз помешать работе в таком непростом мире, как Нги, а наши – что работа успокоит тебя, а твой настрой, скорее, поможет ничем не повредить.
Я демонически хохочу.
– О! Моя эмоциональная травма! Рашпиль уговаривал Резникова! Барышня, вы меня уничтожили! Антон Семеныч считает меня одним из лучших резидентов Общества, а ты пытаешься…
– Коля, – тихо говорит Марина, – послушай, пожалуйста. Если можешь.
Я ловлю себя на желании обхватить себя руками, как абориген, не желающий ничего слышать. Усилием воли сую пальцы за ремень.
– Ладно. Готов внимать любому бреду.
– Я читала твоё личное дело, – говорит Марина виновато. – На всякий случай. Дядя Ваня не исключал возможности нашей совместной работы, поэтому… в общем, я знаю. Знаю, что твой отец погиб в результате непрофессиональных действий его напарника-комконовца. Знаю, что ты фанатически любишь этнографию, что ты продолжаешь династию, и что тебя ещё в университете пытались убедить поменять специализацию – но ты упёрся… из-за отца. И потом – тебе претили любые намёки на использование контактов с ксеноморфами в практических целях. Ты хотел заниматься чистой наукой.
– Да, я упёрся. Я – упрямый осёл. Дальше что?
– Дальше ты развёлся, – говорит Марина еле слышно. – И, судя по досье, у тебя были веские причины.
– Я – женоненавистник, – констатирую я. – Никаких причин не было, я бросил её просто так. Из страсти к мучительству. А ещё я лично сжёг Джордано Бруно, бомбил Хиросиму и мечтал отравить вашего шефа. Дальше?
– Ты улетел с Земли с облегчением, – продолжает Марина. – С головой ушёл в работу. Был поразительно успешен на Шиенне. Твоя миссия была прекращена из-за нервного срыва – в результате непрофессиональных действий куратора ты потерял основной объект…
