Бэру прошёл цветущим садом – любимым местом для молитв, настоящим храмом Творца со сводом из чистых небес, в котором совершенство творения было особенно заметно – и направился в свои покои. На террасе, увитой плетистыми розами, его дожидались бойцы, вернувшиеся с задания, а с ними был северянин.
«Творец мой оплот, – мелькнуло у Бэру в сознании, – да это же ребёнок!»
Ознакомившись с письмами Когу, Бэру представлял себе Ча лощёным придворным красавчиком, вроде Львят, постоянно ошивающихся во Дворце Прайда, разодетым, самодовольным, роскошным – а перед ним стоял худенький хрупкий юноша небольшого ростика, бледный, с заострённым усталым лицом, большими бесцветными глазами в длинных бесцветных же ресницах, с толстой растрёпанной косой цвета выгоревшего ковыля. Пустынный мышонок. Одетый в видавшую виды шёлковую рубашонку, узкие штаны и высокие сапоги. И на шее у него, на шнурке – поразительно не к месту – болталась парочка священных серебряных скорпионов, Стрелы Небесные.
Вот этот мальчик – роковой растлитель?!
– Ты вправду Ча? – спросил Бэру, уверяясь в том, что его бойцы не ошиблись.
Северянину с такой внешностью полагалось бы разрыдаться от ужаса и пасть к ногам Бэру – но он спокойно улыбнулся и отвесил условный языческий поклон.
– Я вправду Ча, Глубокоуважаемый Учитель Бэру, и ваше любезное приглашение к беседе – большая честь для меня, – сказал он по-лянчински, почти без ошибок, но слишком раздельно проговаривая слоги в длинных словах. – Я достаточно слышал о вас от людей, достойных доверия, чтобы исполниться восхищения ещё до нашей встречи.
Бэру выслушал эту смесь лести с легчайшей, едва ощутимой иронией или даже насмешкой, жалея, что ему не приходилось раньше разговаривать с северянами: он не понимал, черта ли это национального характера или личная особенность – вот так обратиться к чужому, врагу, да ещё и на его территории. Взглянул на Ча. Ни в его позе, ни в выражении лица, ни в тоне не ощущалось ни тени страха или скованности. Он вёл себя, как дома. Самообладание? Смелость? Глупость?
– Странный парень, – сказал, оценив взгляд своего Наимудрейшего, Динху, старший в группе бойцов, прибывших из Хундуна. – Когда пришёл в себя, он и перед нами извинился за причинённые неудобства. За то, что Хичлу в челюсть врезал. Сказал, что нам стоило его пригласить, и он пошёл бы. По нему вообще непонятно, серьёзно говорит или нет.
– Пошёл бы? – усмехнулся Бэру. – Накануне войны?
– Разумеется, Учитель, – сказал Ча. – Чтобы в меру моих ничтожных сил попытаться её предотвратить.
– Вот как… – ребяческая наивность или способ делать политику?
– Мой Государь, которого Львята называют Снежным Барсом, хочет мира, торговли, учёных бесед – но не войны, – пояснил Ча. – И с ним согласен мой друг, Уважаемый Господин Анну. Львёнок Анну, который всё понимает, – снова эта насмешливая полуулыбка. Да, странный.
– Друг-Анну… какие у тебя отношения с Анну?
– Позвольте сказать это лично вам, Учитель, – сказал Ча с виноватой миной, указав взглядом на бойцов. – Беседа принимает слишком личный характер.
Ничего себе, подумал Бэру, отсылая бойцов движением руки. Он что ж, пытается осторожно мной командовать? Тонкие пальчики, в которых он непринуждённо держит тяжёлый меч?
А Когу-то, пожалуй, был прав. Внешность обманчива. Ладно, что дальше?
– Мы одни, – сказал Бэру, когда бойцы удалились. – Ты не ответил.
– Об Анну? Люблю его, – сказал Ча просто.
Ответ слегка сбил Бэру с толку. Ча сказал об Анну, как говорили друг о друге синие стражи, обозначая простое и честное чувство, не измазанное мирской грязью. Аристократы, занятые вечной битвой за статус, вообще старались не употреблять этого слова применительно к человеку – в устах Львёнка или волка в нём слишком слышалась похоть и покушение на чужую волю.
Когда мирской человек говорит «люблю», надо слышать «жажду подчинить себе», «хочу, чтобы принадлежал» – и, в конечном счёте, «надеюсь сделать рабыней». Произнести такое вслух означает раскрыться, выдать себя, дать потенциальной жертве возможность принять меры. Говорят о любви с другой интонацией.
С эхом будущей атаки в голосе. Но в голосе Ча слышалось не эхо атаки, а тихая печаль, как у синих братьев. Если это тоже способ делать политику, то тонко, однако…
– Мои люди считают, – медленно сказал Бэру, рассматривая лицо Ча и изучая его реакции на любое произнесённое слово, – что с целью предотвращения войны вся ваша весёлая компания затевает государственный переворот. И что всё как-то само собой идёт к тому, чтобы назвать Анну ад Джарата претендентом на Престол. «Люблю» применительно к будущему узурпатору – это многообещающе.
– Я знаю, – сказал Ча так же просто и кротко. – Полагаю, с вами можно говорить прямо. Да, он собирается узурпировать власть. Да, ради мира и ради честных лянчинцев, с которыми в настоящий момент, простите мне грубое слово, Учитель, обращаются хуже, чем кшинасские крестьяне с тягловой скотиной. Разве человек, поднимающий братьев с колен, не стоит любви?
