– Не подлизывайся! – отрезала некошка-коргоруша. – Коргоруша, коловертыш… По хозяйству мы. Твоя бабушка, вон, три коровы держала и лошадь, про птицу уж не говорю. А ты, – коргоруша безнадежно махнула темной лапой. – Уж я тебе и так намекаю, и этак… Скотины нет, так я тебе слизней… А что, слизни крупные… И тли тебе, и муравьев вот… Нет, все в разум не войдешь. Хоть бы карпов развела, что ли. Долго ли пруд выкопать? А я бы сподмогла, карпы бы у тебя жирные пошли, дружные. Мы, коргоруши, сами ведь болеем, ежели хозяйство скудное да без скотины.
– Так вы в человеческих семьях живете, – догадалась я. – Ну раз вы про мою бабушку знаете…
– Выкать она мне вздумала! – возмутилась, опять фыркнула. – Что я тебе – сестры-лихорадки, что ли? В семьях – это домовые, а мы при дворе, при хозяйстве. И все, что твоего хозяйства касается, даже прошлого, я знаю. Да, дом этот не задался, перестроишь его скоро, думаю. Может, ты еще не совсем пропащая, вон утром в грядки вышла… Хозяйки-то прежние, молодые которые, они по другой части. А старуха, ну что старуха… Сильно мне ее бородавка на носу мешала, нюхать тяжело, толком не поохотишься, – неожиданно и непонятно заключила коргоруша.
Старуху, прежнюю хозяйку дома, я видела дважды: первый раз, когда мы приезжали смотреть дом, второй – когда бумаги на покупку оформляли. На носу у нее действительно была большая бородавка, на самом кончике. Но при чем тут охота? Как старухин нос мог помешать моей коргоруше? Я уже называла ее своей.
– Скотины старуха не держала, грядки запустила. Правда, травы-укропа много было, все пучки вязала на продажу. Но мне же скучно с одной зеленью-то! – пожаловалась коргоруша. – Мы, коловертыши, любим разнообразие, недаром так прозываемся! Как сил не стало у бабки, вот и продала тебе дом. Уж так я надеялась, так надеялась – может, хоть уток заведешь?
– А что за молодые хозяйки? – несколько ревниво поинтересовалась я.
– Так дочери старухины, – охотно пояснила пушистая сплетница. – До драмы-то своей они частенько тут бывали, но в земле ковыряться не любили, все на крыше лежали, загорали. А уж после – ни ногой.
Как-то неуютно мне стало. Оказывается, в домике драма разыгралась, то-то сны снятся чужие и странные. Лучше не спрашивать, потом забыть не смогу, а вдруг что-то страшное произошло в этом ветхом домике, собранном чуть ли не из тарной дощечки.
Коргоруша пристально взглянула на меня и успокоила:
– Не бери в голову, ничего страшного. А лучше прополи все грядочки, вот прямо сейчас и прополи, а вечером я к тебе приду по сумеркам – чай пить! Тогда и расскажу. Если хорошо прополешь! – распорядилась, и как не бывало ее.
С непривычки спину ломило, пальцы распухли от влажной земли. Я чуть не задремала прямо за столом, жесткая узкая лавка казалась удивительно удобной; солнце, перед тем как упасть за сирень, длинными лучами лениво оглаживало занавески с разноцветными кружочками. Чай остывал и все слабее пах мятой. Комары, похоже, решили взять выходной, а на дровах за верандой сидели два здоровущих кота: рыжий и белый пятнистый, похожий на корову ярославской породы. Может, тоже коргоруши? Моя возникла неожиданно, просто появилась на табуретке, как будто с обеда тут сидела, и так же неожиданно пустилась рассказывать.
Было у старухи две дочери, старшая похитрей, младшая покрасивей, но ленивые обе. Все бы им в городе работать, а по хозяйству толком – ни-ни, отдыхать они сюда приезжали, вот что выдумали!
Я собралась вступиться за дочерей – на то и дача, чтобы отдыхать, и какие же дочери ленивые, оказывается, у них в городе работа! – но коргоруша поджала губы, и опять я задумалась – ее лицо, совершенно человеческое в сумерках, было определенно мне знакомо. Так и промолчала, не вступилась.