Это, так сказать, главные персонажи. Но в советской литературе был аромат «ложного благополучия», как после хорошей дозы мепробамата, который теперь невозможно воссоздать и очень талантливому перу. Так в нынешнем кинематографе невозможно воссоздать советские послевоенные лица. Как ни стараются приблизиться к правде режиссер, костюмер, обряжая артистов в карикатурные тельняшки и кирзачи, заставляя их зверски корчить рожи и произносить грубые слова, а получается «клюква». Для того, чтобы правдиво изобразить работягу шестидесятых, надо пожить в рабочем общежитии годика два и протереть брюки на заднице на различных собраниях, а по утрам шесть раз в неделю втыкаться в переполненный автобус, чтоб доехать до заводской проходной. Даже в юных лицах из семидесятых появляется некое самомнение, которого нет в шестидесятниках. Лица пятидесятых только и ждут, когда их поведут на подвиг. Нынешние лица для обывателя той поры — это вообще иностранцы из капиталистических стран. Попробуйте заставить сыграть даже гениального голливудского актера пролетария с Обуховки середины шестидесятых...
А такие мульки, как переходящие вымпелы ударников коммунистического труда (помните?!). Повышенные обязательства? Борьба с мещанством, борьба с фарцовщиками, борьба со стилягами, борьба с пережитками, с природой, с родимыми пятнами капитализма, за мир, за Анжелу Дэвис, за прогресс, за урожай... Борьба, борьба, борьба!
Кто вел нас в этот вечный бой? Трудно поверить, что Брежнев, который едва добирался до трибуны без посторонней помощи. Суслов? Даже не смешно. Юные секретари комсомольских органов, конечно, пыжились, играя в пламенных бойцов, но кто им верил и кто шел за ними?..
Наверное, была все-таки в национальном характере русского народа заложена ядерная бомба, фитиль которой так опрометчиво зажег неуемный еврейский народ. Могучая и неуправляемая стихия получила строгое направление: в светлое будущее! Символ веры — «Москва — Третий Рим» — в сердцах народа не угас, но зазвучал по-новому: на музыку Пьера Дегейтера. В «машиахах» тоже недостатка не было. Началась великая смута, которую пролетарские горлопаны назвали революцией без конца. Честолюбивые и злые получили точку опоры, смиренные — новое ярмо на шею. Мир вздрогнул от дурного предчувствия и только умолял большевиков продолжать адский эксперимент в границах бывшей Российской империи, не выплескиваясь наружу. С таким же успехом либералы могли взывать к спокойствию взбесившийся океан или бушующий пожар, который сами же и раздували. Кто виноват в этом безумии? Помимо главного библейского зачинщика, имя им — легион! Все сплясали кровавый краковяк на костях своих отцов. Все и наплакались. Всем и ответ держать. Тем более, что вместо троцкистско-ленинского дурмана, с Запада приходит новый дурман, едва ли лучший. Но ведь и прежний казался таким желанным, особенно когда смотришь на него через линзы Голливуда в говнодавах фабрики «Скороход».
Короче, с Машей-идейной психопаткой было покончено. С кривлякой Игорьком тоже. Любви не получилось. Получилась какая-то похабель, причем с первой же страницы. 146 страниц машинописного текста (в трех экземплярах!) я запихал в картонную коробку и спрятал в кладовой.
Прощай, Машуля! Бывай здоров, Игорек! Надоели вы мне до смерти!
Год в академке был самым счастливым после падения юности в постылую взрослую жизнь. Я опять увлекся поиском счастья. Для меня почему-то очевидным было, что счастье — это когда не делаешь то, что тебе не хочется. Не хочется вставать? Лежи! Не хочется работать — забей! Скучно? Смотри телек или читай. Жаждешь наслаждений? Есть женщина — милая, желанная, сексуальная, взрослая Людмила. Она замужем за адвокатом, носит дорогое белье и волне довольна жизнью. Наша взаимная страсть начисто лишена корысти. Мы жадно постигаем тайны плотской любви, срывая с нее покровы тайны и стыда.
Люда гораздо старше меня, но едва ли опытней. Старый муж, ставший первым мужчиной в ее жизни, после рождения ребенка переселился из супружеской кровати на диван, а молодая жена, как это часто бывает, «проснулась и взалкала». Случилось это в пору, когда в крупном городе адюльтер был самым заурядным делом. А что мешало? Поповское слово «грех» употреблялось разве что в издевательских смыслах. Люда была честной женщиной. Написав эти строки, я понимаю, что выгляжу глупо. И, тем не менее, в советском миропонимании — Люда была честной женщиной. Она уважала мужа, который приносил в дом много денег и я, стыдно признаться, тоже искренне уважал его за это. Никогда мы не говорили о нем издевательски; она называла его «мой», я называл его «твой». «Как твой себя чувствует?» — «Нормально. Вчера прихватило что-то. Давление. Говорила ему — не ходи в баню. Вредно!» — «Не скажи. Вредно, когда меры не знаешь. Ты ему клюквы купи. Очень помогает».
