Первый съезд будущей организации прошел в подвале нашей пятиэтажки. Под тусклым светом, льющимся из подвального оконца, под утробно-замогильные звуки канализационных труб, мы сочинили первый устав и задачи: помогать пенсионерам, собирать мусор во дворах и защищать зеленые насаждения от хулиганов. Хулиганов во дворе хватало.
— Будем бить? — предложил Кит, который на все смотрел с крестьянской, трезвой простотой.
— Почему сразу бить? Сначала воспитывать. — объяснял я.
— Ага — сказал Китыч и потупился.
— Можно вызвать их на совет отряда, — неуверенно предложил Бобрик.
— А можно пожаловаться родителям! — радостно сообщил глупый Матильда. — А они их ремнем! Раз! Раз!
— А они нам потом под глаз: раз! раз! — передразнил Тимка.
— Разберемся, — поспешно закрыл я вопрос. — Это все детали.
Мы смутно представляли себе свою деятельность. Да это было и не важно. Важно то, что мы сидели в подвале впятером и клялись, что никому не выдадим тайну. Тайна была страшная и выдать ее было трудно, потому что... она была тайной для нас самих. Ну и что? Зато как сжимались наши сердца, когда мы говорили: клянусь! Как упоительно было сознавать, что ты принадлежишь тайному братству! Что ты не такой как все, а гораздо интересней!
И еще мне очень хотелось совершить подвиг. Зачем? Ну, чтоб похвалила классная руководительница. А может быть, даже Танька Соловьева, краснея, сунет на переменке записочку со словами: «Я тебя люблю». Ходили слухи, что такую получил Бобрик от Людки Петровой за просто так. Потому что красавчик. И наплевать Людке было, что Вовка у меня был лишь в адъютантах, что я командир. Да хоть маршал Советского Союза! Бобрика все девчонки любили. Особенно, когда он надевал белый бадлон вместо рубашки. К тому же он был добрый и всегда улыбался девчонкам, как будто они были ему ровня, а я на девчонок смотрел высокомерно и всегда был с ними мрачный и загадочный. Ну и кому на фиг нужна была моя мрачность? Я завидовал Вовке, ревновал, доказывал ему с жаром, что девчонки — дуры, ябеды и коварные обманщицы. Вовка, как и положено баловню судьбы, добродушно соглашался, чтоб меня не злить, но стоило Людке подойти к нему на перемене, как он распускал улыбку до ушей, а она краснела и щебетала, как... курица.
Вовку любили и учителя. Особенно классная руководительница. Она даже улыбалась всегда, когда вызывала его к доске. А меня она недолюбливала и побаивалась. В первом классе я засунул на уроке труда ножницы себе в рот. Валентина Александровна раскричалась: «Я же просила! Я же предупреждала!» Откуда ей было знать, что я сделал это, чтоб привлечь к себе ее внимание? Класс нервно хихикал, я краснел, а классная решила, что я хулиган.
Но по-настоящему я напугал ее, когда после уроков, в пустом классе встал перед ней по стойке смирно и признался, что являюсь командиром тимуровского отряда. «Какого еще отряда? — читалось в широко раскрытых, испуганных глазах молоденькой учительницы. — Кто разрешил? Зачем?!»
— Мы будем помогать бабушкам и деревьям, — торопливо перечислял я, словно оправдываясь, что влип в неприятную историю. — Мы уже начали строить скворечник и купили на свои деньги грабли.
Валентина Александровна стояла у дверей с сумками в руках. Она торопилась.
— Вот! — я протянул ей книгу Гайдара «Тимур и его команда». — Мы хотим как они. Организация! Мы будем помогать. Защищать. Бороться! У нас есть клятва и устав.
Услышав страшные слова: организация, устав, клятва, классная нахмурилась, и поставила сумки на пол.
— Кто вас надоумил? — спросила она растерянно.
— Гайдар! — с гордостью отрапортовал я. — Я эту книгу наизусть знаю!
Что могла сказать мне эта вчерашняя девочка из крестьянской семьи, которая бледнела и скукоживалась при виде директора школы?
— Почему не посоветовались? Ты же октябренок. У нас есть пионерская организация. Мы собираем металлолом, макулатуру. И это правильно. Хорошие дела надо делать. Но только вместе! И клятву мы даем один раз в жизни. Когда вступаем в пионеры!
— Но мы же хотим, как тимуровцы!
— Это хорошо. Только зачем же спешить? Зачем сами? Скоро вы станете пионерами, а пионер — всем детям пример! А так получается, что вы вроде бы против пионеров.... Сами по себе. Так нельзя, Миша. Надо было посоветоваться со взрослыми.
Горько было это слушать.
К счастью, Валентина Александровна спешила куда-то. Подхватив сумки, она побежала к выходу, а я стоял со странным чувством стыда и обиды.
Несколько раз я пытался возобновить разговор, но учительница была явно не готова к интимному сближению на зыбкой идеологической почве. Она каменела лицом, всегда куда-то спешила, оглядывалась, терзала в руках платочек, хмурилась, говорила торопливо: «Потом, потом!» — и пряталась в учительской.
