Фильму «Сибирский цирюльник» досталось за то, что в нем курсанты военного училища царской России свободно говорили по-английски. Ха-ха-ха! Не было такого! Вранье!!! Они и по-русски то говорили с ошибками. И царь в фильме получился какой-то пряничный, «ненастоящий»! Михалков-подлец сыграл красавца, который любит Родину и своих солдат. Настоящий, разумеется, только тем и занимался, что пьянствовал, развратничал и душил честную свободную мысль. Невыносимо «сусальная» Россия с ее бодрящим морозом, церковными перезвонами, горячими калачами, водкой, кулачными боями, черной и красной икрой и осетриной первой свежести была невыносима для тех правдолюбцев, которые еще вчера с умилением смотрели по телевизору на сочиненную сказочниками викторианскую Англию и таяли от умиления от благородных манер английских дворецких. Насквозь придуманная Голливудом Америка никого не раздражала, а «неумытая» Россия раздражала даже тем, что захотела помыться.
Зачем?? Зачем?! Зачем было отравлять души миллионов этим циничным враньем? До сих пор ищу ответ на этот вопрос. Какую отраду находили эти люди, плюя на могилы своих предков? Какую награду ждали они? И от кого?! И кем себя чувствовали?
Кем чувствовал себя молоденький лейтенант милиции, который на моих глазах встал на колени на грязный асфальт и вытер рукавом своего мундира ботинок у американского полицейского (члена делегации американских копов из Лос-Анджелеса), которому случайно наступил на ногу. Сцену наблюдал очумевший полковник из Куйбышевского РОВД и другие официальные лица. Сам американский сержант покраснел и не знал, что сказать, а лейтенант — худенький мальчик в форме не по размеру — встал, отряхнул колени и удовлетворенно произнес.
— Ну, вот и порядок!
1992 год. Разгар перестройки. Я свидетель.
Господа либералы, вы этого хотели, когда набрасывались на каждого, кто слишком высоко поднимал голову? «Стоп! Так нельзя! Это чванство! Это великодержавный шовинизм! Это фашизм!» И «фашист» Вася с медалью «За взятие Берлина», утверждавший, что негоже русским обезьянничать и преклоняться перед западной культурой, стыдливо сдувался. Кто-то протестовал, кто-то ругался, но исключительно в тесном загончике, куда спихнули всех особо «гордых» непримиримые борцы с фашизмом. Униженную большевиками страну добивали прямые наследники большевизма.
Назвать их предателями — язык не поворачивается. Скорее это были законченные, абсолютные, искренние, настоящие Дураки! Дураки гоголевского масштаба, щедринского замеса! Крепкие дураки, стойкие, 70-летней выдержки! Они всплыли на короткое время, но навоняли, как в деревенском нужнике. В награду получили обессиленную разложившуюся страну. И народ, который почти исчерпал свои силы: разуверившийся, циничный, закипающий от злости.
Слава Богу, остались березки! Они все так же поили страждущих своим соком в апреле, шелестели молодой листвой в мае, наполняя сердца каждого, кто понимал их язык, надеждой. Остались церкви, робко собирающие под свои своды оставшихся в живых. Осталась великая литература и музыка, простые, честные люди...
Кто-то верно заметил, что любить человечество легче, чем одного, конкретного человека. Любить человечество — это как любить океан. Ты его любишь, а он в благодарность катит свои могучие волны к горизонту. Остыла любовь — все равно катит. Ты бесишься, а он все катит и катит. Другое дело человек. Он требует внимания, часто — заботы. Иногда, если он заболел, за ним нужно ухаживать. Ухаживать нужно за своим щенком, который в любой момент может напрудить на полу. Ухаживать нужно и за своим домом, своим садом, своей страной, наконец. Ответственность перед своей семьей дорого стоит. Только из этого семечка может зародиться ответственность и за человечество. Можно спасти ребенка. Человечество спасают болтуны, жулики и политики.
Однако мы зрели. Каждая машина, разгруженная собственными руками в утиль, приравнивалась к году обучения на факультете журналистики. Заголовки на первой полосе, наконец, стали взывать к простому человеческому любопытству. Как и положено, газета разделилась на две части: в первой мы убеждали депутатов Куйбышевского райсовета, а также их покровителей, что едим свой хлеб не зря, а во второй старались убедить читателя, что он потратил свои последние копейки не даром.
