— Микки, спасай. Ночью не заснуть, а засну — просыпаюсь от удушья, весь мокрый. Мотор стучит как бешеный. Покуришь — вроде легче. А заснешь — опять! И знаешь, как будто давит что-то на грудную клетку. Я уже у матери валидол просил, а ведь таблетки с роду не пил. Принципиально! Ну, думаю, только бы не инфаркт! Водку совсем перестал пить, только винцо. Легонькое — портвейн. А сегодня ночью проснулся опять от удушья. Открыл глаза — а на груди сидит «Он»! Ну, тот самый, про которого я тебе рассказывал. И душит за горло. Маленький, вонючий, лица нет, ерзает у меня на груди, пыхтит, а силенок горло сжать видать не хватает. Веса в нем килограмм двадцать, я думаю... А жить-то хочется! Силы собрал и отпихиваю его. А в голове только — помилуй, Господи! И тут вспомнил, как бабушка учила в детстве: Коля, говорила, как случится беда — кричи: «Никола Угодник, помоги!» Потому что твой покровитель и защитник Никола Угодник. Ну, тут я и взмолился, честно признаюсь: «Николай Угодник, погибаю! Помоги мне!» Слышу — ослабла хватка... Я ворочаюсь, мычу, плачу слезами, на пол упал, вскочил — никого нет! Сердце где-то в глотке, вот-вот разорвется к чертовой матери! До утра сидел на кухне, курил. Засыпать теперь боюсь. Что делать, Мишка?
— Что делать? — решительно сказал я. — Убери своего урода с зеркала. Я тебе уже давно говорил — убери! Почему не убрал?
— Не знаю, — покачал головой Китыч, призадумавшись, — дай, думаю, постоит.
— Ты совсем дурак?! Постоит. Он-то постоит, а ты ляжешь. На Южном кладбище. Нашел с чем шутки шутить. Сдохнуть хочешь? И ведь не поленился же нагнуться! В грязь, в лужу! Сокровище нашел!
— Кстати, ты прав, — стал припоминать Китыч. — Темно было, дождь... Как я разглядел-то его? И зачем нагнулся? А как взял его в руку — так он к ладони и прилип. Утром проснулся с бодуна, а он стоит чистенький перед зеркалом. Думал, может к удаче?
— Забирай его! И пошли.
Кит взял тряпку, осторожно завернул куклу и сунул ее в карман.
— Погоди, дай посмотреть.
Кит развернул тряпку. Нет, ни заводского клейма, ни другого слова или знака — резина пористая, старая. Внезапно свет в комнате погас, лампа моргнула и опять загорелась тусклым светом, потрескивая.
— Понятно! — крикнул я. — Бежим!
Мы выскочили на улицу, под дождь.
— Не здесь! — остановил его я, когда Кит достал сверток. — Хочешь, чтобы он к тебе вернулся? Подальше отойдем.
Мы свернули за дом, остановились у помойки.
— Перекрестились! — скомандовал я, и мы неумело взмахнули руками. — Бросай!
Китыч как-то странно, словно прощение просил, посмотрел на куклу и швырнул ее в мусорный бак.
— Вот. Все. Может, сжечь надо было?
— Пусть хоть так, — сказал я, перекрестившись еще раз. Кит, глянув на меня, тоже перекрестился, поежился.
На следующий день он сам позвонил мне по телефону.
— Майкл, ты представляешь, что было?
— Опять вернулся?!
— Нет, то есть да. То есть вернулся, но не он. Представляешь, просыпаюсь утром, смотрю в кресле, напротив, сидит беленький такой седенький старичок. Смотрим друг на друга и молчим, а мне не страшно, только любопытно. А старичок ласково так смотрит, смотрит, смотрит... И вдруг мне пальцем так ласково погрозил, ничего не сказал и исчез. А?! Как тебе?
— Мне кажется хороший знак, Кит.
— Я знаешь, что подумал? Не Никола ли это? Мой покровитель, о котором бабка говорила? Как он выглядит, не в курсе? Помню, что беленький такой, седенький. А? Как думаешь?
— Думаю, тебе в церковь надо сходить. Ты крещеный?
— А то! Бабка крестила. Это ты у нас нехристь.
— Вот и дуй в церковь, есть наверняка и церковь Николая Угодника. Отблагодарить надо.
— Надо. Слушай, мне сейчас так хорошо! Давно уже такого не было.
Китыч, Китыч! В церковь он так и не сходил, все откладывал, откладывал, да и забыл. Пить не бросил. Но жуткий посланник тьмы — «Он» — больше не приходил. Больше того, даже в запойные дни прекратились жуткие видения. Хотя физические муки его по-прежнему терзали страшные.
А я, действительно, Кит прав, был нехристь. Мою старшую сестру крестили в деревне, разумеется бабушка — низкий поклон всем дремучим бабушкам России, с которыми не смогла совладать огромная и безжалостная армия обученных псов атеизма. Я родился в самом безбожном 1961 году, когда первый человек, взлетев на триста километров над Землею, смотрел-смотрел в иллюминатор, но так и не увидел Бога, о чем и рассказал землянам после приземления: «В космос летал, а Бога не видал!» — любили весело повторять пропагандисты, которые находили неизъяснимую сладость в том, что они нашли самый лучший способ существования белковых тел в стране победившего социализма.
