– Вот, мандаринчиками торгуем, – проблеял я, догадываясь, что мы с Сашкой влипли, – не желаете? Три рубля за кило.
– Сколько?!
– Вам задаром, – догадался Сашка. – Мешка хватит?
Через пять минут мы сидели в отделении. Сержант рассматривал наши билеты на самолет и паспорта.
– Вы понимаете, что наделали? – возмущался молодой постовой, – Только что посадили человека за воровство и сами воруете! Знаете, что за это полагается?! Знаете, что мандаринами вообще запрещено торговать?!
Мы с Сашкой захлюпали носами.
– Дяденьки милиционеры, мы ж не знали. Денег нет, кушать хочется, решили честно подзаработать…
– Честно? Да это же государственная собственность!
Спас судья, который встречал нас и провожал. Отмазал от органов, ссудил денег. Нам вернули даже мандарины. Оказывается, даже местные сдавали весь свой урожай оптовиками: кажется, по 90 копеек за кило. Чудесные абхазские мандарины, которые я люблю до сих пор.
По решению суда нам с Сашкой полагалась компенсация. Через полгода пришел первый перевод на 90 рублей. Он же последний. То ли Гиви забил на работу на зоне, то ли освободился по УДО… Деньги мы с Сашкой пропили в ресторане гостиницы «Речная» вместе с двумя какими-то размалеванными тетками с соседнего столика. Тетки визгливо хохотали, колыхали открытыми грудями, пускали сигаретный дым через оттопыренные губы в потолок и блядовали густо подведенными глазами. Руки у них были жесткие, рабочие, сквозь густой запах дешевых духов пробивался резкий аромат трудового пролетарского пота. Помню, как Сашка что-то свистел про золотые прииски и северное сияние, помню, как загадочно отмалчивался, когда рыжая Надя спрашивала, кем я работаю… Очнулся я в утренних сумерках в неудобной позе и с трудом спихнул с себя чью-то тяжелую голую ногу. Рядом, на подушке храпела рыжая голова, которая перестала храпеть и приподнялась, когда я пошевелился.
– Банка с водой на полу, сигареты на стуле, – просипела голова. – Дай и мне хлебнуть.
Я ощупью нашел банку. Теплая вода пахла водопроводом, но была очень кстати. Рыжая голова тоже прилипла к банке, шумно глотая. Потом мы закурили, и я спросил.
– Где я?
– В общаге, где же еще….
– Понятно.
– Общага фабрики Ногина. Ты не боись, мы одни. Светка вчера срулила к подруге. Ты как?
– Восхитительно.
Рыжая хихикнула, чуть не подавившись дымом.
– Ты вчера был восхитительным. Все пытался на меня залезть. Еле спихнула. Ты и захрапел сразу же… Хочешь капустки квашенной?
Ее шершавая ладонь медленно растирала мою грудь, потом медленно переместилась на живот и стала сползать еще ниже – только тогда я понял, что лежу без трусов.
– Ты как? Еще способен? Или не очнулся еще?
Внезапно ее опухшее лицо нависло надо мной. Резко ударило в нос перегаром.
– Ой! Что-то шевелиться. Не умер еще. Придется тебе отработать за ночлег, парень. Я голодная.
Сухие губы стали тыкаться в мои щеки, в шею, сначала осторожно, потом сильнее, нетерпеливей.
– Не лежи бревном, обними меня, крепче, еще… съем тебя сейчас, мальчик мой, замучаю…
Не мною замечено, что с похмелья просыпается особая похоть – грязная и ненасытная, и скоро я забыл и про запахи, и про неудобную постель, и про то, что дома сходят с ума от тревоги, и про то, что сегодня семинары в университете.
Таких приключений тогда хватало. Мои женщины были далеки от идеала. Всегда старше меня. Одинокие. Пьющие. Иногородние. Простые. И отдавались они просто, без затей, без поэтической фальши, поскольку знали, что все это «просто так», от скуки или безденежья. Всех их отличало подлинное благородство. Они ничего не требовали, не просили, не придумывали и не усложняли. Брали, что дают, и не унижались. Мне тогда часто становилось страшно, и я прятался у них на груди, как маленький ребенок, просил, чтобы они сверху накрывали меня ладонью и так лежали мы, обнявшись, где-нибудь в общаге или ведомственной квартирке на продавленном диване, иногда очень долго, думая о своем, о горьком. Они чувствовали, что я – весь тут, у них в ладонях, и ничего мне больше не нужно и ничего я доказывать не намерен, и это возбуждало в них материнскую нежность. Я всегда был искренним с женщинами, мне и в голову не приходило, что их можно как-то использовать, и они прекрасно это чувствовали.
