— Именно потому профессор МакГонагалл, Гарри и еще пара человек из Отдела Тайн Министерства сейчас создали вокруг хижины магический барьер. Все останется внутри. С нами, — она резко открыла глаза. Ее расширенные зрачки почти полностью закрыли собой радужку. — Одного желания мало. Чистая светлая ничем незамутненная искренность — во мне этого нет. Нет веры, которая дает абсолютное знание и надежду. Вся беда в том, что я, как и вы, нуждаюсь в ясном и точном логическом обосновании чуда. А потому мне необходимо нечто гораздо большее, чем сделанная собственноручно тысяча журавликов. Сегодня именно тот день, когда я смогу получить ответы на свои вопросы. Я все просчитала. Нужно лишь поймать мгновение, чтобы попасть на границу жизни и смерти, а дальше откроется дорога.
— И вы знаете куда идти?
— Мне укажут путь… — она взмахнула рукой и тысяча журавликов вырвалась на свободу. Тихий шелест белоснежных крыльев заполнил собой почти все пространство небольшой комнаты.
— А где она — граница? Вы знаете?
— Здесь. Во мне. И в вас. В учении сюгендо есть обряд доири — «вступление на путь». В течение девяти дней маг не ест и почти не пьет. И на закате девятого дня он произносит заклинание, сопровождаемое мудрами — определенными жестами рук и всё…
— И всё… не есть девять дней? И почти не пить? Это сумасшествие… это смерть.
— Нет. Я же вам говорила, что число девять весьма странное. Когда-то давно аскеты школы сюгэндо голодали десять дней и это завершало их жизненный путь. Они не могли найти дорогу обратно — у них не хватало на это сил. Девять дней. Не больше и не меньше.
— А вы…
— Повторяю — я уже пробовала, а потому здесь совершенно нет ничего страшного. Подумаешь, не есть девять дней, — голос ее почти утонул в шуме крыльев. Ведьма прислушалась к чему-то и снова смежила веки: — Время…
Летящие журавлики постепенно скручивались в тугую спираль вокруг Гермионы. Она подняла руки на уровне груди:
— Дзи — Земля! — и соединила мизинцы. Пол завибрировал под ее коленями. Северус вцепился в край рамы, чтобы не упасть. Птицы проносились мимо на огромной скорости, сплошной стеной, словно снежное торнадо ворвалось в комнату, пробивая низкие потолки и уходя в необозримые высоты.
— Суй — Вода! — ее безымянные пальцы соединились. За пределами круга, образованного летящими журавликами, бесновался шторм. Огромные волны с ревом разбивались о магическую преграду. Хижину давно смыло и сейчас крохотный кусочек дощатого пола казался утлым плотом, посреди грозного и беспощадного океана.
— Ка — Огонь! — средние пальцы Гермионы нашли друг друга. Птицы загорелись. Снейп с ужасом смотрел на сплошную стену пламени, окружившую ведьму, читающую заклинание. Кончики волос и бровей ее моментально опалились, но она продолжала все так же ровно стоять на коленях перед портретом, глядя прямо перед собой и постепенно соединяя пальцы.
— Фу — Воздух! — указательные пальцы соприкоснулись подушечками и началось светопреставление. Все смешалось в бешеной круговерти: огонь и вода, верх и низ… Картину мотало из стороны в сторону, Северус то захлебывался, то с ужасом понимал, что начинает буквально плавиться от нестерпимого жара:
— Гермиона!!!
Он поймал ее взгляд: в огромных зрачках бушевало пламя. Казалось, ей нет дела до бесновавшихся вокруг нее стихий. Она смотрела. Она видела.
— Ку — Пустота!
Гермиона соединила большие пальцы, и все кончилось. Больше ничего не было. Буря разбилась мелкими брызгами, а горящие журавлики рассыпались яркими искрами, тающими в небытии, словно хвост пролетающей кометы. Когда погасла последняя, наступила Тьма.
Ей абсолютно не хотелось просыпаться. Почему она должна это делать? Она ведь устала. Чертовски устала. Пушистое облако покачивалось, убаюкивая. Сквозь сомкнутые веки Гермиона видела ярко-синее, до рези в глазах, небо, с которого сыпались то ли хлопья снега, то ли белоснежные перья… они все падали и падали, медленно кружась, окутывая невесомое тело мягким покрывалом.
— Гермиона! Мисс Грейнджер! Очнитесь же наконец! Эннервейт! Дерьмо, да что ж это такое-то?! Хоть что-то здесь работает или нет?
Падение на землю отозвалось болью во всем теле. Казалось, сломано все: ноги, руки, крылья, ребра… Ни вздохнуть, ни охнуть. Она сумела приоткрыть один глаз: ее нос уткнулся во что-то черное, пахнущее дымом, лесом, лакрицей и… и… она не знала, чем еще. Ее снова тряхнуло:
— Прах вас побери с вашими экспериментами! Я не желаю, чтобы вы загнулись прямо у меня на руках!
— Не надо больше меня ронять, пожалуйста… — пробормотала Гермиона и едва не задохнулась. Кажется, он решил для полноты ощущений выдавить из нее все соки. Она уткнулась носом в пуговицу. Несмотря на все неудобства и ноющую боль в костях, Гермионе было до странности уютно. Жутко хотелось, чтобы все это продолжалось вечно: шершавая ткань царапающая щеку, гулкие удары сердца под ней и ругательства, раздающиеся над головой:
