Лекарь вычистил ранку, обтер тряпицей, после зашил мелкими и аккуратными стежками. Ювелирная работа, последняя работа в его жизни не простит княгиня, что не излечил наследника, колесует сразу после тризны, поднесет Сваргу кубок, наполненный кровью. У лекаря самого сын подрастал, сиротой останется — ну да что теперь?
За окном ослепительно сверкнула блиставица, выбелила стены холодным светом, растеклась по мертвому лицу княжича. Следом, точно из пушки, ударил гром.
В тот же миг мертвый Рогдай открыл глаза.
— Ви… дел… свет, — произнес он глухо, едва ворочая окостенелым языком. — Терем… где спит Триглав… когда он пробу… дится… мир сломается.
Выронив иглу, лекарь в беспамятстве повалился навзничь, и не увидел, как снаружи над Китежем треснул небесный свод.
— Мертвяк — он и есть мертвяк, — рассудительно сказала Беса, успокоившись и поразмыслив. Сидела у печи, прихлебывали из блюдца травяной отвар. — Ни разума у него, ни души. Только и желание, что свой желудок насытить.
— Ну, а если можно будет возвратить и разум, и душу? — предположил Хорс.
Он расхаживал по горнице, пощипывал ус — думал думку.
— Душа сразу Нави отходит, еще до того, как успеешь соль вынуть. Разве Мехра вернет?
— А мы и просить не станем. Сами заберем.
Беса недоверчиво глянула поверх блюдечка. По лицу Хорса не сказать, шутит ли? Вроде, барин образованный да взрослый, а придумки — как у баламошки.
— Что-то я у покойной разума не наблюдала, — заметила Беса.
— Так это обыкновенный шатун, — отмахнулся Хорс. — Убавишь соли или, наоборот, лишку вложишь — и можно как куклой управлять.
— Брешете!
С языка сорвалось, и Беса прикрыла ладонью рот. Но Хорс не обиделся.
— Уверять не стану, сударыня, сами видели. И то сказать, не всякий раз выходит, сложно не получить кровососа или шишимору. Но не то диво, что людова соль навьих чудовищ плодит. А то диво, что плодит она выборочно, а я не могу взять в толк — как. Вот если бы уметь у еще живого определить количество соли, да эту соль без вреда изъять…
— Невозможно ведь у живого, — испугалась Беса и осенила лоб охранным знаком. — Отступничество это! Боги накажут! В людовой соли ведь душа!
Хорс не ответил. Стоял у окна, покачиваясь с носка на пятку, раздумывал.
Беса поняла, что не знает, сколько Хорсу годин: не слишком старый и не слишком молодой, сам смазливый, руки холеные, волосы густые, без седины. Странный барин, чудной. Вроде, и тянет к нему, а рядом находиться — страшно. Да только поворачивать назад поздно, согласилась ведь на работу, а слово свое Беса держала.
— И сколько у вас шатунов в услужении? — спросила осторожно.
— Не так много, — с охотой ответил Хорс. — Может, с десяток наберется, а то и дюжина.
— Дюжина! — воскликнула потрясенная Беса.
С суеверным страхом по-новому взглянула на лекаря. Она одного упыра насилу заборола, от мертвячки едва спаслась — а если таких более десятка?
— Этак можно целую дружину собрать, — сказала она задумчиво. — Дать в руки копья, а лучше пищали, заковать в броню, да на самоходки…
Она замолчала, встретившись со взглядом лекаря. Подавшись вперед, тот глядел в ответ внимательно и жадно.
Потекли долгие, скучные дни на лекарской службе. Обязанностей у Бесы было, хоть отбавляй: Даньшу на могильник сопроводить, анчуток-пакостников извести, игошей отвадить, соль добыть так, чтобы на глаза надзирателям не попасться, мертвые тела разделать в угоду лекарской науке. Тогда только пускал Бесу в опытную, и она помогала взвешивать печень да сердце, записывала о состоянии и повреждениях в бесконечные буквицы, и Хорс, заглядывая через плечо, вздыхал иногда:
— Писать вас, сударыня, кто обучил? В слове «патология» четыре ошибки! А эти каракули вы и сами не разберете.
Беса краснела и отмалчивалась, но на разнос не обижалась. Сам Хорс писал на диво гладко и так же витиевато, как говорил. Рецепты отпускал — точно лубочные картины, буквы выходили игривые, с завитушками, и всем гостям улыбался, всем ручки пожимал, а гости захаживали разные.
Были женщины в дорогих мехах, с напудренными заплаканными лицами, которых Хорс деликатно уводил в свою опытную и там звенел да лязгал железками, а Хват носил ему горячую воду да полотенца. Выводили женщин под ручки, бывало, сразу вызывали самоходку, и Беса тайно ревновала, хотя, если бы ее кто-то спросил об этом, никогда не призналась бы. Еще не хватало — мехровой дочери к гаддашеву барину ревновать! Узнали бы в Поворове — засмеяли.
Были господа в котелках, с золотыми цепочками, в перстнях и орденах — с ними Хорс вел себя уверенно, а плату брал сразу. Уходя, господа раскланивались почтительно, рассыпались в благодарностях. Вообще же, о чужих тайнах Хорс не распространялся.
— У каждого люда есть право на неприкосновенность частной жизни, — витиевато выражался лекарь, отдавая невидимке-оморочню окровавленные перчатки и полоща руки в теплой мыльной воде. — И то не моя печаль, отчего у клиента беда случилась, а моя печаль, как лекаря, чтобы здоровье вернуть, жизненную радость да удовольствие во славу Матери Гаддаш.
