Далеко ли разнеслась весть о гибели князя? Месяц не войдет в полную силу, как набегут смутьяны да самозванцы — много охочих до китежского трона. Разграбят городище, наполнят улицы кровью, мать заточат в монастырь во славу Сварга, а самого Рогдая убьют. Тут надо власть хватать твердой рукой и держать крепко. Сумеет ли? Тяжело давит родовое обязательство — плечи не выпрямить.
Разогнувшись, потер шею. Пришли не то в лекарскую, не то в опытную: стены белые, пустые, посредине железный стол — на таком очнулся Рогдай в грозовую ночь. От воспоминаний еще сильнее засосала тоска, замельтешили перед глазами синие блиставицы, и княжич махнул перед носом ладонью, отгоняя морок.
— Гляди, — указал волхв на распростертое тело.
Мертвяк, и давнишний. Плоть изъедена гнилью, из оторванных конечностей свисали жилы, и княжич опустил нос в ворот кафтана.
— Подойди ближе.
Черный волхв сам подошел, тронул свисающую требуху. Желудок Рогдая подпрыгнул к горлу и встал комом. Сколько уже казненных повидал, сам в смерти был — а все равно трудно привыкнуть.
— Думаешь, люден это? — полюбопытствовал волхв.
— Был когда-то, — выдохнул Рогдай. — Теперь шатун, мертвяк. Такие в Червене бесчинствовали?
— Такие, — ответил волхв. — Только внимательнее гляди, не бойся.
Рогдай расхрабрился и шагнул к столу. Требуха, на первый взгляд кажущаяся обычной, поблескивала серебристой слизью. Не жилы — переплетение гибких шнурков. На концах они бахромились, вспыхивали голубыми искрами.
— Что видишь? — пытливо осведомился волхв.
— Крови нет, — удивился княжич.
Крови и правда не было: из-под гниющей кожи выступала белесая поблескивающая жижа.
— Крови нет, — эхом повторил волхв. — И тут, гляди-ка, кость. — Тронул изъеденную гнилью кость, постучал железной спицей. После отодвинул кожу выше, и та поползла, будто чулок, обнажая над костью что-то иное, серебристое и твердое. Звук при этом получился гулким да звонким. — А тут что, слышишь?
— Железо, — не веря, прошептал Рогдай.
— Металл, — поправил волхв.
Голову повело. Дабы не упасть, княжич ухватился за стол.
— Железник…
— Почти, — согласился черный волхв. — Тело людово, а конечности и сердце — искусственные. Не жилы тут — провода, и не кровь по ним течет, а серебрянка.
— Кто ж способен выдумать такое? — Княжич поднял глаза и встретился с внимательным взглядом волхва. Понимание вышибло дух: — Тот, кто повинен в смерти отца!
Гнев заклокотал, ожег изнутри. Воздуха перестало хватать, а в висках молоточками отстукивало: «Смерть! Виновному смерть!»
— Смерть! — вслух прохрипел Рогдай. — Знать бы, кто виновен!
— Уже известно, княжич, — ответил волхв. — Имя ему Яков Хорс. Осужден в Червене за отступничество и измену.
— Прикажу доставить его голову! Нет, лучше — живьем! Заживо сдеру кожу! Выпью до донышка! — жало заметалось во рту, истекая ядом. Рогдай и сам дрожал от гнева и нетерпения. Знал, кого пошлет за душегубом: нет никого усерднее влюбленной девицы, и никого жесточе полуденницы. Из-под земли сыщет, вытянет жилы и бросит варнака перед княжичем. Тогда и поквитаются.
— Прежде ко мне приведи, — услышал вкрадчивый голос волхва. — Давний у нас разговор имеется, и еще не закончен.
По следу дошли до деревни. И то — след не след, а черные проплешины, точно промчалась тут охота Тысячеглазого Сварга. Огонь — к нему тоже уважение требуется. Помнила Беса, как в детстве с молитвой зажигали лучины, а то из козьих жил скручивали фитилек, опуская в плошку с топленым жиром — жертвовали богу чужую жизнь и дыхание. В печи плясали огненные языки, и по стенам избы танцевали живые тени. Тогда маменька укрывала Бесу одеялом и рассказывала байки о птице Сирин, об Одноглазом Лихе и Бабе с Костяной Ногой. Жуткая сладость разливалась под ложечкой, и Беса глядела в окно, заметенное снегом. И страшно было, и уютно, и дремотно от огня. Огонь — он силу дает, если к нему с поклоном прийти. А теперь кому кланяться? На погибель идут, не иначе.
Беса в изнеможении опустилась на почерневшее бревнышко, лизнула сухие губы.
— Воды бы…
Хорс, казалось, от жажды не мучился. Ему этот сухой, потрескивающий воздух, обволакивающий сейчас Бесу, как дыхание раскаленной печи, вовсе не приносил неудобства.
— Дойдем — испросим воды. Видишь, уже и крыши виднеются?
За подпалом да хрусткими почерневшими деревцами не только крыши, вся деревня, как на ладони. Лачуги черные, скособоченные, будто также тронутые огнем, по медным скатам гуляло раскаленное Сваржье око. И тишина такая, что в ушах звенит — ни комариного пения, ни лая цепных собак, ни мычания коров. Деревня стояла омертвелой, и так же пугающе мертво было у Бесы на сердце.
— Жив ли Даньша? — спросила.
— На пепелище ни костей, ни одежды, — ответил Хорс, напряженно вглядываясь в колеблющееся марево. — Жить должен, Хват убережет.
— Дурные у меня предчувствия, недаром Сирин беду кликала.
— О том не беспокойся. Я тебя от любых бед защитой буду, веришь?
Беса глянула в его строгое лицо, и сердце снова затрепыхалось птицей. Такому не верить — грех на душу брать.
