— Давай останемся, — попросила Мария. — Переждем где-нибудь далеко-далеко, где нас не найдут.
От нее пахло, как от Хорса — перегоревшей проводкой, дымом, тленом. И тянуло тленом со всех сторон — то смыкались кольцом все новые и новые навии.
— Нет жизни мне здесь, Маша, — ответил Корза, целуя раскаленные ладони Марии-железника. — И там, верно, не будет?
— Не будет, — согласилась она.
Твари теснее сжимали ряды.
Краем глаза видел Корза шипы, зубы, иглы, кости. Шумел и подергивался этот шевелящийся, не мертвый и не живой лес тварей, и все плотнее становился смрад.
— А как же настоящая Мария? — он все еще не мог поверить, осознать.
— Нет ее больше, — прошелестела тьма. — Я — настоящая.
От смрада, от горя и страха Корза тяжело задышал, будто выныривал, наконец, из тяжкого кошмара в реальность. Огляделся вокруг — и внутри что-то оборвалось, прямо у сердца. И, оборвавшись, омыло изнутри огнем.
Нет никаких людей: лишь мертвяки да железники, твари да навии. Один он был — человек. Отравленный людовой солью, живущий волею богов так долго, чтобы найти, наконец, для всех лекарство. И так глупо его потерять, погнавшись за призраком, тоже оказавшимся фальшью.
— Нет никого, — продолжила Мария. — И Хорс не настоящий, и я не настоящая, и боги далеко, и не проснутся больше. Один ты остался. За что же держаться теперь?
Она обняла его крепко — так крепко, как, должно быть, могла бы обнять реальная Мария. И потянулась губами к его растрескавшимся губам. И Корза ответил на поцелуй, пока в висках отстукивало: один… один… один навеки вечные во всем умирающем мире…
— Прости, — выдохнул он тогда в ее жадный и пустой рот, — прости меня, Маша!
Запустив руку под рубаху Марии, нащупал заглушки и рычажки. А, нащупав, рванул.
— Система… самоуничтожения… три секунды! — выдохнула Мария и обмякла в его руках.
— Две секунды…
Твари бросились, раздирая его спину когтями и клыками.
— Одна…
Он прижал ее к груди, не ощущая боли в ранах, не слыша ни рева чудовищ, ни взрыва. Вспыхнув, мир стал ослепительно-белым и горячим. А следом пришла пустота.
Она плыла по бесконечному пищеводу, перевитому кишками шнуров, будто находилась в утробе огромной рыбины. Было безлюдно, безмолвно и холодно. Плыли, убегая за спину, морочные огоньки. В ячейках-сотах, приклеенных к пищеводу, угадывались силуэты спящих. Некоторые ячейки пустовали, в некоторых зияли дыры, какие-то и вовсе не разглядеть — терялись в путанице кишок.
Не чувствуя ни рук, ни ног, Васса понимала, что тоже спит, но не могла проснуться. Наверное, так чувствовали себя и боги. Наверное, Васса сама была немного богом: частью сознания она видела себя саму — обездвиженное нагое тело, распростертое на столе, другой же частью ощущала немую пустоту вокруг, и видела их — и Сварга, и Гаддаш, и Мехру. И того, четвертого, чей лик не смогла разглядеть при обряде перепекания, зато рассмотрела теперь.
Хорс тоже спал, но не видел снов.
По бледной коже вились шнуры, уползая куда-то вниз, в клубящийся холодный туман.
— Яков! — хотела позвать Васса, да не могла.
Лицо у спящего осунувшееся, белое, точно подернутое инеем. И кажется, будто скорлупа ледяная на ощупь. Хотела ударить по матовой скорлупке — десница не слушалась.
— Яков…
Голос звучал лишь в ее голове, но ни звука не сорвалось с сомкнутых губ. А может, и губ никаких больше не было, и не было самой Вассы: только воспоминание о ней, навий морок.
Мир подернулся, начал расползаться, как истлевший саван.
Полоснуло по глазам светом, а следом пришла боль.
Извиваясь на столе, Васса дала, наконец, волю слезам и скорчилась, точно в материнской утробе, обнимая колени и выдергивая дрожащими пальцами остатки шнуров. По коже текло что-то горячее, липкое.
— …а… ва… са!
Ее звали отсюда, из страшной реальности, где пахло кровью, порохом, людовой солью и горелой древесиной.
— Вот так, сестра! Вот так…
Ей помогли избавитьяся от впившихся в кожу игл, обтерли холстиной, обняли за плечи и ждали, пока Васса исплачет все слезы и затуманенный разум примется осознавать, что рядом нет ни черного волхва, ни Хорса, а есть только Ива — всклокоченная и болезненно бледная, будто это ее держали в холодной пустоте, будто из нее высасывали кровь и силы.
— Где… — подала голос Васса, удивившись, каким беспомощным и слабым он вышел теперь, и не пытаясь объяснить, о ком спрашивала.
— Нету, — ответила полуденница. — Никого нету, одни тут. Ну? Продышалась? Жива?
Васса уронила подбородок на грудь и съежилась под холстиной, затравленно озираясь и выхватывая из полумрака перевернутую скамью, снятую с петель дверь, погасший очаг, битое стекло да колеблющееся от сквозняка тряпье, укрывающее что-то огромное в углу горницы. Сощурившись, вгляделась в Ивино лицо.
— Как… нашла? — вытолкнула окостеневшим языком.
— Не нашла бы, коли не подсказали.
Ива отвела десницу с зажатой лучиной, а огонек по-прежнему остался плясать подле глаз. Васса отмахнулась — огонек отлетел и вернулся, а после радостно замигал, будто пытаясь что-то втолковать девушке.
— Хват! — поняла она.
