«Забойщиками» назывались следователи, специализирующиеся на выбивании нужных показаний. Применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП(б), а в 1939-м Сталин сам послал шифрованную телеграмму секретарям обкомов, крайкомов, ЦК национальных компартий, наркомам внутренних дел и начальникам Управлений НКВД, где писал: «Известно, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении представителей социалистического пролетариата и притом применяют его в самых безобразных формах. Спрашивается, почему социалистическая разведка должна быть более гуманна в отношении заядлых агентов буржуазии, заклятых врагов рабочего класса и колхозников. ЦК ВКП(б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружающихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод».
Так с его тяжелой руки творческие достижения чекистов превзошли дилетантские пытки средневековой инквизиции. Как говорил его тезка хазарский царь Иосиф Тогарский, сила, трепет и мудрость правят миром. А трепет — это страх, и теперь следователями НКВД помимо заурядного избиения врагов практиковалось круглосуточное, в течение нескольких месяцев, ношение наручников на вывернутых за спину руках; длительное лишение сна; холодные и горячие карцеры; подтравливание газом; «ласточка» или «взнуздание» — это когда длинное полотенце через рот привязывают со стороны спины к пяткам, и в таком положении человека избивают, а затем оставляют на двое суток. В бывшем Сухановском монастыре, главном подмосковном, возле поселка Расторгуево, филиале пыточных практик НКВД, созданном наркомом внутренних дел Николаем Ежовым для особо опасных врагов советской власти и известном в ГУЛАГе как «Дача пыток», творчески осваивалась практика древних ассирийцев, которые для устрашения соседей сажали своих врагов на кол. В Сухановской «особорежимной» тюрьме практиковалось многочасовое сидение во время допроса на ножке табурета так, чтобы она через анус входила в прямую кишку; стояние сутками по колено в воде; соленые клизмы в жару, а в холод — пребывание в бочке с ледяной водой. У «забойщиков» существовала и конвейерная система «обмолачивать рожь». Били (то есть «обмолачивали») впятером или вшестером, а когда уставали, сменяли друг друга. Удары наносили по самым чувствительным местам кулаками, ногами, резиновыми дубинками, ножкой от стула, лампой, тяжелым пресс-папье. И не только били; втыкали в несчастное тело жертвы иголки, булавки, зажимали дверью пальцы рук и другие части тела. Сапогами и ботинками давили на причинные места. Распространенным способом было битье по лицу стопой бумаги, острый край которой, как бритвой, разрезал кожу. Несчастный валялся в собственной крови, рвоте, непроизвольных испражнениях…
Все это Он знал, поскольку в 1939 году сам отправил сюда знаменитого писателя Исаака Бабеля, дюжину первых советских генералов, архитекторов и дипломатов, а затем и Николая Ежова. И теперь, шагая по ковровой дорожке коридора следственного корпуса, лишь уточнил про немецкого коммуниста:
— Кто такой?
— Зигфрид Кох, — обрадованной скороговоркой доложил Берия, — коминтерновец и секретарь партийной ячейки в Дрездене. Бежал к нам через Польшу в тридцать шестом, выучил русский, взял фамилию жены и в Иркутске работал механиком на бумажной фабрике, как Зиновий Купцов.
— Разоблачили… — усмехнулся Он и уверенно свернул в боковой коридор, к кабинетам старших следователей.
Внутренняя тюрьма Лубянки — так называемая «нутрянка» — располагалась в номерах дореволюционной гостиницы, но еще в 1930 году следственные кабинеты были перестроены и получили звукоизолирующие стены — внутри фибролит на растворе между брусками, с обшивкой с обеих сторон тесом, толем и со штукатуркой по драни и рогоже известково-алебастровым раствором. Таким образом, вне зависимости от действий «забойщиков», тут всегда стояла тишина. А потому даже опытные Берия и Юхимович не поняли, каким особым тигриным чутьем — по смешанному запаху мочи и крови, что ли? — Он подошел точно к той двери, за которой «забойщики» обрабатывали немца. А Он остановился именно у этой двери и кивнул на нее, мол — «Открывайте!».
Юхимович услужливо открыл. За дверью был просторный кабинет с выходящим во двор зарешеченным окном, высоким лепным потолком и бежевыми стенами. На одной из них, левой, висел портрет «железного Феликса», а на другой — его, Хозяина. Под портретом стояли письменный стол со стулом, а у стены, что напротив, — табурет. При появлении Хозяина два дюжих следователя-«забойщика» испуганно вскочили — один со стула, а второй с левого края письменного стола. Правый край стола был окровавлен — скорей всего, тем мужчиной, который в позе эмбриона валялся на старинном паркетном полу и никак не отреагировал на вошедших.
— Поднимите, — приказал Хозяин и уверенно занял место за письменным столом под своим собственным портретом.
