— Хороший вариант. Но нам от этого не легче. Эритрейцам до города от фронта — сутки маршем.
— Это если по-нашему считать. Если по-негритянски, то все двое, — поправил Трофимов.
Здесь, где солнце лютовало половину дня, люди отсчитывали время по-особенному, что долго не могло уложиться в головах европейцев. Африканец не приплюсовывал время вынужденной паузы из-за жары, а наоборот, вычитал ее, искренне считая, что «мертвое» время временем считаться не может. Он с чистой совестью ложился в тень отдыхать, будучи твердо уверенным, что время, пока жарит солнце, остановило свой бег. В результате такой «забавной математики» расчетное время марша в пять часов оборачивалось во все шестнадцать, но доказать это африканцу было невозможно.
— Не принципиально, — обреченно обронил Ляшко, уронив край занавески.
Вернулся на свое место. Поболтал остатки чая в чашке. Вид у него был, как у сома, который уже перестал трепыхаться на песке.
Трофимов почувствовал, что сейчас Ляшко разразиться матерным обзором военно-политической обстановки в мире и в Эфиопии в частности, с непременным упоминанием родственниц женского пола членов Политбюро и генералитета.
— Если больше ничего нет, я пойду. Орлов надолго без присмотра оставлять нельзя. Обязательно во что-то вляпаются.
Он встал.
— Как твои мужики? — невпопад и уже слишком поздно поинтересовался Ляшко.
— А как они могут быть? Две недели в пустыне. Уже облизывались «три топора» в полный рост отметить — и домой.
— Что еще за «три топора»?
— Кодовый сигнал «три семерки» — «Возвращайтесь на базу». Символично. Праздник, можно сказать. И портвейн такой был «три семерки», в народе — «три топора».
Ляшко натужно хохотнул.
— М-да, остряки… Ладно, время пошло. Задача ясна?
— Так точно, — без особого энтузиазма ответил Трофимов. — Пойду готовить вылет.
Он шагнул к дверям. На пороге его догнал голос Ляшко.
— Троих человек в мое распоряжение пришли.
Трофимов медленно развернулся. Тяжелым взглядом уперся в блестевшее от испарины лицо Ляшко. У того хватило сил вякнуть команду, но в глазах не было ни капли уверенности, что она будет выполнена.
Батя посмотрел за порог на малохольного связиста.
Молча кивнул.
* * *
Всю дорогу Батя напряженно молчал. Глаз за черными стеклами очков видно не было, и Максимову показалось, что Батя по доброй армейской привычке ненадолго закемарил.
Оказалось, нет.
Стоило «уазику» свернуть за угол пакгауза, Батя издал короткий рык.
