Я понял, что он все равно останется, и с отчаяньем проговорил:
— Ладно, сейчас спущусь…
Он быстро сказал:
— А тебе надо лететь.
— Дурак ты. Одному?
— Женька, кто-то должен лететь! Чтобы рассказать дома!
— Почему я, а не ты?
— Потому что… — Он опустил голову и почти прошептал: — Женька, я не могу быть предателем второй раз.
Тогда я заорал:
— Не можешь? Значит, это предательство? Значит, второй раз нельзя, а первый можно? Мне можно, да?
Но я не сделал движения, чтобы выпрыгнуть из корзины.
Он опять поднял печальные глаза.
— При чем здесь ты? Ты все сделал как надо. А я… Женька, лети. Ладно?
— И ты лети, — со всей твердостью сказал я. — Юлька, ты подумал об отце с матерью? Ты у них один сын… был…
— А птенец? — спросил Юлька. — Он ведь тоже сын… нашей Птицы. А Птицу убили. Кто выкормит птенца? Ведь никто из ребят не знает даже, где его гнездо. А я знаю…
Как я мог забыть о птенце? Он, наверно, уже умирает от голода! У меня от стыда зазвенело в ушах, как от хорошей оплеухи. Уже ни о чем не думая, перекинул я ногу через край корзины…
Но Юлька ударил кинжалом по веревке.
Меня бросило на плетеное дно, прижало к нему. Засвистел летящий сверху вниз воздух.
Когда я поднялся и сумел перегнуться через край, не было видно ни Юльки, ни лужайки с каменным сараем. Проплывали внизу белые домики окраины и делались все меньше…
Как я молотил кулаками по упругим прутьям! Я их даже кусал от отчаянья и давился щепками вперемежку со слезами…
Я, честное слово, прыгнул бы вниз, если бы это хоть чуточку могло что-то исправить. И если бы я не боялся, что даже в последнюю секунду буду мучиться от стыда и от тоски по Юльке…
Шар поднимался, поднимался и наконец остановился под самыми облаками. Казалось, он повис неподвижно, потому что и его самого и облака ветер гнал с одной скоростью. Меня окружили полная тишина и покой. Ни синему небу, ни облакам не было дела до моего горя.
Вдруг я подумал: в каждом воздушном шаре есть клапан, который можно открыть, если хочешь опуститься. Обычно от него тянется веревка. Но никакой веревки я не увидел. Да и куда опустишься? Внизу уже расстилалось ребристое, как стиральная доска, море и нигде не было земли.
Шар летел гораздо выше, чем когда-то летала с нами Птица. Шару было все равно. Делалось все холоднее. Сначала было просто зябко, но потом холод сдавил так, что от озноба стало трудно дышать. Я съежился на дне корзины, обнял себя за ноги, уперся лбом в колени. Холод не отпускал. Но мне было уже безразлично. Я понял, что замерзаю, и, кажется, не испугался.
Жаль, конечно, что так получилось. Жаль, что никогда не увижу маму и папу. И бабушку. И Толика… Жаль, что никогда не узнаю, что стало с Юлькой…
Эх, Юлька, Юлька, зря ты обрезал веревку. Хотел как лучше, а получилось вон что. Но я не сержусь. Не могу и не хочу на тебя сердиться… Пускай тебе повезет на этом проклятом острове, Юлька. Сделай все, что надо, и вернись домой…
Юлька, вы с ребятами постарайтесь победить, ладно? До конца. Потому что мы так и не победили Ящера. Мы взорвали тупого железного робота, а настоящий Ящер — это Тахомир с его слугами, с его Крикунчиком, с его квартальными воспитателями…
Ты, Юлька, держись… А я…
А что я?
Что я?!
Отчаянье опять встряхнуло меня. Так нельзя! Неужели все пропало? Нет, я вернусь и всем расскажу про остров Двид! Пускай он хоть сверхневидимый, все равно мы его найдем! И Юльку!
Но холод снова сжал меня. Давил все сильнее, сильнее, сильнее… Мне показалось, что я превращаюсь в ледяной, обросший инеем шарик.
И этот шарик покатился в синюю тихую пустоту.
…Я очнулся от тепла. Закоченевшие руки и ноги не разгибались, горло распухло так, что я не мог даже кашлянуть. Шар летел очень низко — над плетеными краями проносились ветки.
Я кое-как приподнялся.
Были сумерки. Шар несло вдоль берега — между березовым лесом и водой. Своим днищем корзина иногда царапала песок.
Я узнал это место: слева светилось под закатом наше озеро, справа была дорога в Рябиновку…
Впереди темнели высокие кусты. Корзина мчалась прямо на них. Я зажмурился.
Был удар и треск, меня швырнуло в пружинистые ветки. Я открыл глаза. Последнее, что помню, — это светлый шар. Освободившись от груза, он быстро улетал в неяркое вечернее небо…
Меня нашли на следующее утро. Толик нашел. Никто даже не думал увидеть меня живым, потому что еще много дней назад ребята отыскали на берегу мое деревянное оружие и все решили, что я утонул. Но Толик все равно ходил по берегам озера и окрестным лесам.
Когда Толик увидел меня, я был без памяти. У него хватило сил взять меня на плечи и вынести к дороге. Там он остановил первую машину…
В школу я пошел только в ноябре. Почти всю осень пролежал с воспалением легких и всякими осложнениями. Плохо срасталась сломанная рука.
Первые две недели я вообще не приходил в себя. А когда очнулся и понемногу начал соображать, что к чему, бабушка прошептала:
— Слава тебе, господи, наконец хоть узнавать стал. А то на маму смотришь, а сам какие-то ужасы говоришь: про птенцов каких-то, про ящериц. Юльку какую-то звал, стрелять хотел…
