В самом деле, у стены был небольшой квадратный люк с лесенкой. Я все-таки опередил Витальку и торопливо спустил ноги на ступеньку.
Взрыв лесенку пощадил, и она даже не шаталась подо мной. Фонарик выхватил из тьмы половицы, и я смело прыгнул, хотя в животе у меня что-то ухнуло! Еще бы! Рядом чернел такой же провал, как на верхней площадке.
Виталька торопливо спустился за мной.
Здесь было все не так, как наверху. Глухо и таинственно. Только одно окошечко неясно светилось в толстенной стене. Отовсюду торчали треснувшие, поломанные и обугленные балки. Лучи наших фонариков заметались по этим балкам, кирпичным стенам, половицам, ступенькам. И вдруг…
Я не помню, кто из нас крикнул первый. Может быть, оба разом:
— Вот это да! Часы!
Точнее, это был механизм часов. Нагромождение зубчатых колес из темной, местами позеленевшей меди. Одни колеса — размером с таз, другие — с тарелку, третьи — с блюдце…
— Смотри-ка, а они целые, только остановились, — сказал Виталька.
Сказал так, как говорят про большого доброго зверя: «Смотри-ка, он живой, только спит…»
— Наверно, тряхнуло взрывом, и что-нибудь отскочило, — заметил я.
— А что?
Мы внимательно и осторожно, как задремавшего слона, разглядывали старую медную машину.
Я неправильно сказал вначале: «Нагромождение колес». Это лишь в первый момент показалось, а на самом деле нагромождения не было. Была в механизме стройность и красота: зубчик к зубчику, валик к валику — все на месте, все точно.
Кажется, часы не пострадали от взрыва.
Дело вот в чем. На многих башнях циферблаты часов смотрят на четыре стороны. А на нашей колокольне был один циферблат — с запада. В давние времена монастырь построили к востоку от города и часы повернули к городу лицом: чтобы каждый мог их видеть. И чтобы на судах, идущих вверх по течению домой с дальнего моря, тоже издалека видели часы… Ну а раз циферблат один, то и механизм стоял не посреди башни, а в стене — в глубокой нише. И тяжелый колокол, когда летел вниз, пробивая этажи, не затронул ни одну шестеренку.
— Давай залезем, — прошептал Виталька. — Поглядим хорошенько.
И стал пробираться к механизму.
Я — за ним.
Темный провал, как назло, в этом месте подходил к самой нише, и добраться туда можно было только по наклонной балке — пыльной и слегка обугленной.
Витальке-то что! У него штаны черные — сажу не заметишь. Он подобрал подол рубашки, сел на балку, будто на гимнастического коня, и, упираясь руками, добрался до ниши.
Я же — в новом голубом костюме — сесть не мог. А тут еще эти белые гольфы, черт бы их побрал. А что делать?
Замирая от ужаса, я встал на балку. Она была широкая и не качалась, но все равно… Сам не помню, как я прошел над жуткой черной дырой. Я знал, что эта глубина — до нижнего этажа колокольни. Метров сорок! Хорошо, когда под тобой ковер-самолет, а когда просто так, то ноги слабеют.
Чуть живой, прыгнул я рядом с Виталькой. Он смотрел на меня с уважением. Я сразу возгордился: хоть и с перепугу, но все равно совершил геройство. А чтобы Виталька не подумал, будто хвастаюсь, я обыкновенным голосом спросил:
— Ну и что здесь интересного?
Мы очутились словно внутри великанских часов-ходиков. Медные шестерни и рычаги окружали нас, а прямо перед нами оказались два зубчатых вала. Через них перекинуты были могучие цепи. Они уходили вниз — сквозь отверстия в кирпичной кладке.
— Как брашпили у папы на «Тобольске», — прошептал Виталька.
И я тоже вспомнил якорные барабаны с цепями — они стояли на носу теплохода.
— А здесь они зачем?
— Как зачем? Гири!
— Одна цепь для гири. А другая?
— Другая, наверно, тоже для гири. Одна гиря для стрелок, другая для колоколов. Как в тети-Валиных часах для кукушки. Забыл, что ли?
Тьфу, какой я недогадливый…
Я представил, как в глубине башни дремлют на цепях могучие чугунные болванки — каждая по сто пудов. А если надоест им так просто висеть и они потянут цепь посильнее? Мне стало жутковато и весело.
— Виталька! — страшным шепотом сказал я. — А вдруг эти часики ка-ак тикнут! А эти колесики ка-ак перемелют нас на пельмени…
— Не тикнут, — хладнокровно откликнулся Виталька. — Смотри, балка маятник держит.
Балка, по которой мы сюда забрались, острым обломанным концом влезла, оказывается, в нижнюю часть механизма. Она зацепила и наклонно держала железный брус. Под балкой, на конце бруса, виднелся медный диск, похожий на тарелку из духового оркестра. Маятник!
— Вот почему они остановились… — задумчиво сказал Виталька.
И мы разом глянули друг на друга.
Потому что разом пришла в наши головы мысль: если убрать балку…
— А как? — спросил я.
— Отпилить ножовкой.
— Где ножовка?
— Где! Дома, конечно!
— Значит, лететь еще раз?
Виталька пожал плечами. В самом деле, что мы, рассыплемся, если слетаем за ножовкой? Зато завтра утром проснутся люди — а над городом идут часы!
Виталька опять оседлал балку и, как лягушка, допрыгал до пола. Потом снял веревку — она висела у него через плечо. Кинул мне конец.
— Обвяжись, а то вдруг загремишь…
Я послушался. Чего зря акробатничать?
Мы выбрались на верхний ярус и через арку, прямо с площадки, стартовали к дому.
