– Но я рада, что опять с тобой… И готова на все, лишь бы ты был рядом. Только очень боюсь за тебя…
– Сядь, Таня, успокойся, – он усадил ее на стул. – Нам предстоит трудное дело, Таня. Через два дня прибудет важное начальство. Они делают здесь короткую остановку. На вокзале им устраивают торжественный ужин. Нам приказано тоже устроить им «встречу». Подробности потом. А пока узнай, только очень и очень осторожно, в каком зале они будут ужинать, есть ли туда скрытый вход, кто будет обслуживать и точное время прибытия поезда.
Таня согласно кивала головой, рассеянно смотрела на Растокина, думая совсем о другом.
Заметив ее рассеянность, Растокин спросил как можно ласковее:
– Ты о чем печалишься?
– Странно в жизни бывает… Жила, не знала тебя, а вот встретила и полюбила… Да так, что и часа не могу без тебя… Может, это и глупо, и несерьезно… В такое время, среди врагов… А вот люблю и не могу иначе… Что хочешь со мной делай, люблю…
Растокин не ожидал такого признания, все его мысли были о другом: как спасти трех железнодорожников, как выполнить новое задание… И эта взволнованная, искренняя исповедь Тани оглушила его.
Встречаясь с Таней, он восхищался ею все больше и больше. От природы она была доброй, ласковой, а материнство добавило ей ту мягкость и нежность, которые свойственны любящей матери. Он и сам чувствовал влечение к ней, но распахнуть свое сердце настежь мешала ему Марина, постоянно стоявшая между ним и Таней.
Вот и сейчас он растерянно смотрел на Таню, испытывая и радость, и боль.
А Таня восприняла его молчание как недовольство внезапно прорвавшейся откровенностью, и, поняв это, сказала:
– Прости меня, Валентин… Прости бабу деревенскую… Такая беда вокруг, а я со своей любовью…
Растокин обнял ее за плечи, привлек к себе, и она порывисто и благодарно прижалась к нему, всхлипнула. Вытирая платком ей глаза, он пошутил:
– Будешь хныкать, отправлю к партизанам, ясно? Она все шмыгала носом, а потом вдруг засуетилась.
– Ты ведь поесть, небось, хочешь? А я разнюнилась… – Тут же вышла на кухню, загремела посудой.
«Счастлив будет тот, кто станет ее мужем», – подумал Растокин.
Вошла Таня, поставила на стол одну миску с кислой капустой, другую – с картофелем, положила несколько кусочков хлеба. Сходила еще и принесла небольшой графинчик водки.
– Выпьешь?
– Нет… – отказался сначала Растокин, а потом махнул рукой: – Стопку можно…
Растокин ел, а Таня сидела рядом, облокотившись на стол, смотрела на него.
– А ты чего не ешь?
– Дай мне на тебя наглядеться. Вот уйдешь… и снова буду ждать… – Помолчав, спросила: – Так как же, Валентин, с железнодорожниками?
– Будем думать… – неопределенно пообещал он. Где-то неподалеку раздалась автоматная очередь, человеческий крик.
Растокин погасил лампу, прислушался.
Донеслись еще две короткие очереди, и все смолкло.
– Боже, когда все это кончится?!
Не давая ей раскиснуть, Растокин сказал:
– Твоя хозяйка дома должна знать, что я немецкий офицер и что ты встречаешься с немцем. И пусть она тебя за это стыдит и позорит.
– Я так об этом ей и сказала. Что тут было! Хотела из дома выгнать. Но я ее припугнула комендатурой, и она притихла.
– Вот и хорошо.
– Сказала ей, что ты придешь вечером, она и сбежала… Останешься ночевать?
– Останусь… В полночь сюда придут двое наших. Кое-что обговорим тут.
На другой день Растокин в мундире лейтенанта с повязкой на рукаве и с ним двое партизан, одетых в форму немецких солдат, сидели в засаде на окраине города у дороги, ведущей к глубокому рву, где фашисты расстреливали наших людей.
Сегодня они должны были везти туда трех железнодорожников. Об этом узнал в комендатуре водитель хлебной машины, наш паренек, когда отвозил туда из пекарни хлеб, и сообщил связному Растокина.
Они сидели в засаде уже более часа, но крытая машина, которую в городе знали все, не показывалась. Растокин стал тревожиться, сердце пощипывал холодок.
«А если они изменили решение и повезли их в другое место?»
Он сказал об этом своим товарищам. Те согласились, но предпринять что-либо они теперь уже не могли, решили ждать.
Примерно еще через час, потеряв уже всякую надежду, Растокин услышал вдруг шум мотора. Выглянув из-за кустов, увидел крытую машину. Подав сигнал товарищам, он вышел на дорогу.
К нему подошли напарники – Михаил и Захар. У всех были автоматы, в карманах лежали гранаты.
Растокин поднял руку.
Машина, заскрипев тормозами, остановилась. Из кабины выскочил молоденький офицер.
– Что надо?
– Проверка… – спокойно ответил Растокин по-немецки.
Офицер с недовольным видом полез в карман за документами.
Растокин сильным ударом автомата в переносицу опрокинул его на землю. Тем временем юркий и стремительный Захар короткой очередью уложил в кабине водителя, а Михаил, открыв заднюю дверь машины, крикнул: «Хенде хох!», и дал очередь из автомата.
Сидевшие там два пожилых немца растерянно подняли руки. Их обезоружили, связали.
Железнодорожники, избитые, полуживые, лежали на полу, тихо стонали. Спрятав убитых в кустах, Растокин залез в кабину. Рядом сел за руль Захар. Свернув на проселочную дорогу, они скрылись в лесу.
