— Простите их! — неожиданно вскрикнул священник, пав перед Федей на колени. — Всех, кто вас обидел!
В скрипучую стальную дверь ворвался охранник с палкой, услыхав возглас: думал, что Федя батюшку прибил. Увидел, ничего не понял и опять закрыл дверь, подглядывая в смотровое оконце.
Огромный узник, стоя над маленьким священником, наморщил лоб, соображая.
— Ты чего так?
— Ты всех прощаешь?
— Ладно… Да чего ты так?
Федя могучими руками, с нежностью поднял батюшку, так что тот повис, не доставая ногами пола, — и посадил на кровать.
— А я думал, ты побольше меня, — признался Федя и сравнил с Образом: — А в остальном, как на твоём портрете: борода, усы и — очи…
Священник стал объяснять, как умел, что на Образе — не он вовсе, а Всемогущий Боже.
— А
— Прости нас, Господи, прости нас… — пробормотал маленький священник, отпустил Феде все грехи и причастил. Затем достал из портфеля кулёчек тёплых пирожков с яблоками и дал Феде. А уходя, привстав на цыпочки, крепко обнял нагнувшегося к нему узника и трижды поцеловал в щёки, так что теперь удивился не один тюремщик, а сразу несколько, заглянув в дверь.
А Федя остался с огромной улыбкой в душе и на устах. Он подолгу стоял перед иконкой, — а потом вдруг да и приложится губами к спасительной щеке. И тишина вошла в узника, так что беруш теперь было не надо.
А священник из тюрьмы пошёл по судебным инстанциям. Но ему твёрдо отвечали:
— Ну и что, что он по медицинским показаниям неподсуден? А сколько бед он натворит, если его не расстрелять?
— Ведь не натворит! — напрасно убеждал маленький священник.
Но он всё ходил и писал прошения, а ему всё то же отвечали.
А ещё он у себя дома лепил пирожки с яблоками, жарил их в шипящем масле, обжигаясь брызгами, и, пока горяченькие, укладывал в кулёк.
Букашка приходила в гости, ползая у ног. Федя постучался в стальную дверь.
— Чего? — рявкнул надзиратель.
— Ты это… не знаешь, чем её кормить?
— Чего? — надзиратель глянул в дверное оконце.
— Вот эта инфузория — она что ест?
Надзиратель с палкой вошёл, проскрипев дверью.
— Не наступи! Чем бы её угостить?
Надзиратель разглядел козявку на полу, захохотал и ушёл, громыхнув дверью. Потом все тюремщики, вплоть до врача и начальника тюрьмы, заглядывали через дверное оконце и хохотали.
Однако на следующее утро один пожилой охранник зашёл в камеру и сказал:
— Ну-ка, какая она?
Федя постучал ногтем о дырочку. Букашка вылезла и забралась Феде на ладонь.
— Ух ты, ручная, — улыбнулся пожилой. — Правда, что ли, инфузория?
— Она…
Пожилой вынул из кармана фляжку с молоком:
— Редко какая тварь не пьёт молока.
Охранник налил на полу несколько капель. Букашка ткнулась в молоко и стала пить. Охранник и Федя склонились над ней, прислушиваясь, как она тихо хлебает. Другие охранники зашли, спросили:
— Вы что?
— Даже инфузории пьют молоко, — сказал пожилой охранник, покровительски глядя на крохотное, беззащитное создание, и улыбался очень хорошо: почти как Федя.
Охранники во главе с пожилым стали приходить в камеру ежедневно — на завтрак, обед и ужин. Даже жильцам других камер за хорошее поведение позволяли заглянуть. Федя с пожилым кормили букашку молоком, и все, затаив дыхание, слушали, как она тихо хлебает.
— Надо же, — рассуждали охранники и зэки. — Такая кроха, а тоже — питается.
После отбоя Федя брал инфузорию на подушку. Иногда среди ночи она заползала ему на лоб или в ухо.
— Тебе приснился плохой сон? — шептал ей Федя. — Не бойся, я тебя в обиду не дам…
Вот однажды ночью она стала едва слышно для человеческого уха кашлять и чихать.
— Э-эй! — позвал Федя пожилого охранника.
Пожилой убедился, что волнения не напрасны. Он привёл тюремного врача.
Тот выслушал её через фонендоскоп и заявил:
— Простыла. Вот порошок, добавлять в молоко.
— Безобразие! — воскликнул охранник. — Почему в камере такая холодина?
— Обычная, — ответил Федя.
Пожилой охранник осторожно, чтоб той было чем дышать, укрыл букашку носовым платком со своими инициалами.
— Много лет назад — совсем недавно, — когда я пошёл в тюрьму на мою первую вахту, мне этот платок жена вышила, — сказал охранник. — Поправится наша инфузория, куда она денется.
На неё Федя дышал, согревая. Приходил батюшка с пирожками и улыбался, глядя на инфузорию, на Федю и охранников.
— Ты это… — очень попросил Федя. — Чтобы было доброе чудо…
И она выздоровела.
Молоком теперь её кормило всё заведение, включая начальника тюрьмы.
— Самая малая букашка — творение Божие, достойное уважения, любви и заботы! — сделал открытие начальник. — Так что тут такое дело, Федя, что завтра по расписанию твоя очередь на расстрел…
Федя растерялся. И батюшка. И зэки с охранниками.
Всю ночь батюшка на коленях в свете лампады молился на Лик у реки, и послушному Феде так велел. И Федя окончательно простил всех людей, которые его обидели, включая родителей.
А инфузория мирно спала на его стриженной голове, потому что ничего не понимала в жизни.
