Блондин затрясся как осиновый лист. Аня сжалилась:
– Ладно. Сделаем так. Мы с вами устроим поединок. Пусть учит партию, все равно ей потом петь в столице. А когда придет время генеральной репетиции, мы притащим эту курицу сюда и выставим на суд жюри из высокочтимых господ два варианта исполнения – мой и ее.
Спустя две недели прима императорского театра была разбита в пух и прах оригинальным исполнением арии вторым голосом: Аня пела чувственно, вплетала мелодию каноном. У фифы не было ни малейшего шанса. Зато Пэйон убил двух зайцев одновременно – избавился от крикливой актриски и выдвинул в первые ряды новую приму, естественно, свою любовницу.
Хорошо, Сольвейг не знала про подвиги Пэйона, ведь чувства к другу детства не просто не ослабли, а перешли на новый качественный уровень. И в основном благодаря поездке в Сюрпен.
– Романтические истории, хватающие за душу и переворачивающие мир с ног на голову, всегда были делом прибыльным. Людям чего надо? Хлеба и зрелищ! Во все времена. Любовь и кровь – вот идеальный натюрморт, – вещала Аня, глядя на Зевса. – А наше благотворительное представление в память о хорошем человеке, погибшем от руки императорской власти во имя вечной любви, обрастет такими легендами, что…
Девушка договорить не успела – влетевшая в комнату Сольвейг с горящими глазами и трясущимися руками заставила ее замолчать на полуслове.
– Император будет здесь. Лично! – громким шепотом сообщила гостья.
– И твой жених тоже? – слишком буднично прозвучал вопрос старшей кузины.
Однако на поверку оказалось, что будничностью была прикрыта крайняя степень заинтересованности.
– Я не знаю, – огорчила леди Дэмон Вазилайос. – Император тоже будет инкогнито. Случайно подслушала.
Аня понимающе качнула головой. Гадко на душе. Вроде и благое дело решила свершить – святую месть, а душе другого надо.
От происшествий двухнедельной давности и следа не осталось: Дарьяна помогла избавиться от ссадин и царапин, кожа успела подрумяниться на солнышке, и теперь отливала бронзой. В человеке все должно быть прекрасно – и тело, и душа. Аня успела сделать тело прекрасным, но душа так и не избавилась от ран.
Гадко! На душе гадко. Сердце ноет. Мозги давят. Сны снятся – Аня у могилы без имени. Сидит на коленях, в руках – цветы.
«Упрямая рогатая скотина!» – корила себя девушка утром. А ноги все равно отказывались идти туда, где камень врос в землю.
Доводила себя до истерик, кричала в небо: «Уходи!» – и не отпускала.
Сегодня отпустит. Сегодня сделает следующий шаг.
– Зевс? – Гард плавно приоткрыл дверь в комнату, заглянул одним глазом.
– Леди Анна, я вам еще нужен? – Зевс не спрашивал – просил.
Аня лишь махнула рукой – не до него сегодня. Сольвейг протянула бокал с мутной жидкостью.
– Зелье ведуньи, – объяснила она. – Дарьяна просила выпить перед выступлением.
– Нет, – Аня отвернулась. – Это успокоительное?
– Угу.
– Не буду. Пускай эмоции зашкаливают.
Сольвейг понимающе кивнула.
Театр Керколди, как и предполагалось, не смог вместить в себя всех желающих. Даже склоны у театра были забиты людьми. Нардо, используя камни-усилители, проецировал происходящее на сцене, дублировал звук в нескольких местах. Зрительный зал гудел, словно улей – рекламная кампания принесла свои плоды. В гости приехали представители многих рас: длинноволосые статные эльфы, белозубые и зеленокожие орки, гномы степей и подземелий – всех не перечесть.
В момент, когда на сцене погас свет, мир замер, даже звезды перестали дышать.
Первые звуки церковных заунывных песнопений, символизирующих скудость и серость былой жизни, резкие и громкие выпады духовых и ударных, как манящие и неизведанные дали, – и зритель стал участником действа. Граф обратился к залу, адресуя просьбы к монаршей особе.
– Символично, – прошептала Сольвейг на ухо Ане.
Брюнетка только кивнула – дальше будет еще символичнее. Вот многоликое воплощение монарха в масках ответило отречением от идеи нового такой весомой фразой: «Монарху виднее, монарх умнее. Подождем».
Пел актер, а зал вторил. Глазами, умами, сердцами.
«Хорошо, что мы не стали менять место действия, – подумала Аня, следя за происходящим на сцене. – Император не глуп, он сумеет провести параллели, тем более что в мире Арарта нет такой страны, как Россия, нет православия, нет образа Казанской Богоматери, в который влюблен граф Рязанов».
Сцена вновь стала темной. Зал замер в напряжении и предвкушении: ни одна минута действия не была пропущена, ни один звук не улетел в пустоту. Тысячи свечей вспыхнули разом, освещая тонкий стан Святой, благословляющей путешественника. Зрители притихли, испуганные величественностью сцены.
И разом ахнули: «Вместо флейты подымем флягу…»
В зал со сцены уплыла иллюзия корабля с исконно русским именем «Авось». Кто-то стал перешептываться, уточняя, что значит название фрегата.
