Нет, не могу спокойно смотреть на все это, и пусть простит меня читатель, я все равно объясню - почему.
Сорок лет назад я был рожден на Украине и несколько лет прожил в таком же, как и бегущее за окном, местечке, где цветут черешни, хлопают по утрам над крышами крыльями аисты, а вечером девчата спивают своп изумительные песни. Память несовершенна, десятилетия просеивают через нее, как сквозь сито, и мелкое и значительное, но что-то самое главное, то сладкой болью, то острым толчком отдавшееся вдруг в сердце, остается навсегда.
Стиснув медный прут поручней, я смотрю в окно час, второй - до тех пор, пока в мягкой опаловой дымке не выплывает вдалеке зеленая гора с жарко сияющими куполами лавры и голубой лентой Днепра у ее подножия, будто забытой второпях стыдливой чернобровой дивчиной.
Густым малиновым звоном бьют в душе золотые колокола памяти...
...Черт знает, до чего все-таки красиво, когда цветут каштаны! Я иду по утреннему умытому городу и невольно задираю голову. Густые, пышные, каштаны разряжены, как на праздник. Гроздь из семи продолговатых, похожих на зеленые груши, листьев и посредине бело-розовая елочка цветка. Целомудренно белые и чистые, елочки торчком, не шелохнувшись, стоят в узорной листве, и не верится, что тут обошлось без щедрой искусной руки. Да ведь и то:
лучший зодчий и художник - сама природа.
Я поднимаюсь на второй этаж, коротко нажимаю черную пуговку звонка и на шаг отступаю.
Дверь тут же открывается, немолодая светловолосая женщина в черной кофточке спрашивает:
- Вам кого?
Я, кажется, не знаю ее и, колеблясь, молчу. Женщина также молча и удивленно смотрит на меня, в ее карих глазах отражается какая-то напряженная работа ума, широкие у переносья и узкие в продолжении брови поднимаются, отчего на выпуклом лбу сбегаются морщинки.
Взаимное разглядывание длится мгновение, уверенность в том, что я не знаю этой женщины, поколеблена.
- Лида - ты?
Женщина охает, вскрикивает, прямо тут же, на пороге, мы обнимаемся и через минуту не понимаем, как же мы все-таки не узнали друг друга. А все она, нелепая привычка: забыв о том, как выглядишь сам, эгоистично искать в другом черты былого.
Некоторое время спустя, оглушенный градом вопросов, я сижу в прохладной комнате, пытливо поглядываю на Ли-По и убеждаюсь, что она в общем-то не очень изменилась.
- Ну, сумасшедший! - Лида все еще не пришла в себя от изумления. Она носится по комнате, что-то смахивая с дивана и прибирая. - Я ж тебе письмо послала.
- Получил. Поэтому и приехал. Триста вопросов остались невыясненными.
- Бессовестный! Две ночи подряд писала. Да, знаешь?..
- Здравствуйте, - раздается в комнате третий - юный - голос.
В дверях стоит девушка-подросток. На ее выпуклом, как у мальчишки, лбу лежит светлая челочка; с чистого, чуть порозовевшего лица спокойно и слегка настороженно смотрят блестящие карие глаза. Вот эту Ли-По я узнал бы сразу и где угодно!
- Дочь Вера, - знакомит Лида и понимающе улыбается: - Да, да. Вот так...
Пошептавшись с матерью, Вера уходит; Лида усаживается за стол против меня, подпирает голову руками,
- На какие же вопросы я тебе не ответила?
- Начиная с первого. Ты уехала в Воронеж, потом...
- Постой! - Лида машет рукой. - Из головы все с твоим приездом вылетело! Я ж три дня назад в Умани была...
Хочу перебить, вернув разговор в четко намеченное русло моих интересов, хотя слово Умань почему-то и привлекает внимание, но, услышав конец фразы, тотчас же обо всем забываю.
- На процессе Гущина, - договаривает Лида. - Поймали наконец!
Умань, Умань! Вот почему это слово насторожило меня. Там, в этом небольшом украинском городке, в котором я никогда не был, и погибли наши ребята.
- На пятый день узнала, - рассказывает Лида. - По радио услышала. Все бросила - и сразу туда. Думала еще, может, понадоблюсь зачем. А там уже все к концу шло. Боже мой! - Лида крепко прижимает ладони к бледнеющим щекам. - Сколько ж на его черной совести загубленных жизней! Кроме наших... Представляешь: начали читать показание Игоря Лузгача, я что-то крикнула. Не удержалась. Гад этот голову вскинул и опустил. Ни разу больше не поднял. Узнал!..
- Дальше, дальше! - нетерпеливо, почти грубо тороплю я.
В раскрытые окна плывет знойный воздух, Лида зябко передергивает плечами.
- Самой ужасной смертью Валя Тетерев погиб... Он уже не двигался, на него напали вши. Заедали совсем.
Ребята почистят, а они снова... Тогда эти, полицаи, пришли и добили его. Прикладом. Несколько раз. По голове.
Пока дергаться не перестал...
К белым стиснутым губам Лиды приливает кровь, и на нижней, там, где она прокусила ее, остается припухшее багровое пятнышко.
- Игорь бросился к ним, так его тоже по голове.
А когда очнулся - Валю уже вынесли... Все это в показаниях Игоря прочитали.
- Почему показания? А его самого не было?
- Игоря? - Лида как-то странно смотрит на меня, потом кивает. - Да я забыла, что ты не знаешь. Игоря пет. Сгорел он.
- Как сгорел?
- В самом прямом смысле. - Должно быть, устав от внутреннего напряжения, Лида говорит это чудовищно спокойным тоном. - На пожаре. Незадолго до процесса.
