Летят журавли полностью

Нина. Чего тебя держит? Нравственность, мораль? Я говорю, может быть, не так и нехорошо, я все понимаю – у тебя твоя без пяти минут, я обо всем думала. Она никогда не узнает, и я все забуду. Чем угодно клянусь. Завтра ты уедешь. Раз в жизни переступи через порядочность, и, вот помяни мое слово, когда-нибудь в старости ты поймешь – раз в жизни ты был поистине большим человеком. (И вдруг закрыла лицо руками.) Ты уж не веришь ли всему, что я тут горожу? А? Смотри не вздумай!.. (Встала, смотрит на Леву.) Если б ты знал, как мне приятно: вот ты тут на диване, и во всем нашем громадном доме тепло.

Лева. Нина!

Нина. Что, мой порядочный?

Лева. Я понимаю тебя…

Нина. Ты понимаешь только себя, Лева, и себе подобных. Ты там, у себя, Лева, все с машинами и с машинами. Вот уж поистине, с кем поведешься, от того и наберешься… Ребенок у меня будет, конечно, только жаль – не твой. Поскорей бы разлюбить тебя. (Заплакала.)

Жарков влез на стул, снял с окна штору, сложил в нее рукописи, взвалил узел себе на спину, перевязанную пачку взял в руки.

Лева. Зачем плакать, Нина?

Нина. Требуется. Ты давно ревел?

Лева. Мужчины переживают по-своему.

Нина. Все равно реветь надо. Кто давно не плакал – черств, холоден и опасен. Знаешь, отчего слезы горькие и какая там соль? Особая, Лева. Если она не выходит из человека, он костенеет, получается склероз души. А поплачет – соль вытечет, и душа мягкая, способная к движению. Ей-ей, ученые доказали. Кто его знает, Лева, если бы я сейчас не плакала, может быть, взяла и убила бы тебя. Спи, светает.

Лева. Нина!

Нина. Светает. Мораль идет. Теперь ничего нельзя: мораль, бука! Спи!.. А Вовка тогда из-за меня бросился, и ты это знаешь.

Лева. Если тебе так хочется.

Нина. А тебе так не хочется. Знаешь, какая главная разница между нами, Лева? Я живу тут, в этой суматошной Москве, в нашей не очень уютной квартире, среди своих забот и печалей, и все же чувствую себя рядом с Богом. Ты – среди своих машин порядка, точности и думаешь, что ты бог. (Ушла.)

Через центральную комнату идет Жарков, уносит рукописи. Тихо вышел, слегка хлопнув дверью.

Альберт опять приподнял голову с подушки.

Ким. Что ты?

Альберт. Кто-то вышел.

Ким. И мне показалось… Чего не спишь?

Альберт. Сам не знаю.

За окном рассвело, и издалека, как эхо, начинают доноситься звуки из зоопарка. Первыми просыпаются птицы, позднее и звери.

Это бегемот.

Ким. По-моему, слон.

Альберт. По-моему, бегемот.

Ким. А по-моему, слон.

Альберт. Может, и слон.

Ким. Может, и бегемот.

Звуки.

Лама.

Альберт. Лама.

Ким. О чем вы говорили с матерью?

Альберт. Не помню.

Ким. Я ведь не выпытываю.

Альберт. Нет, я на самом деле не помню. Я растерялся. Вошел – она стоит, как на портрете. Потом все время смеялась. Назвала меня дылдой.

Ким. Почему?

Альберт. Ну, наверное, потому что вырос.

Звуки.

Это орел.

Ким. Может, выпь.

Альберт. Может.

Ким. Как она выглядит?

Альберт. По-моему, красивая.

Ким. Изменилась?

Альберт. Я ведь ее плохо помнил.

Ким. Обо мне спрашивала?

Альберт. Да.

Ким. Что?

Альберт. Как ты живешь.

Ким. Что ты сказал?

Альберт. Хорошо.

Ким. Это правильно. Она была с мужем?

Альберт. Нет, одна. И Дроздовы.

Ким. Почему она сразу выпалила, чтоб ты ехал?

Альберт. Она прилетела только на три дня.

Ким. Зачем?

Альберт. Говорит, если я согласен, надо начать оформление. Даже сказала, потребуется мой паспорт. Но я не поеду.

Звуки. Целая симфония звуков. Просыпаются звери. Как будто в девственном лесу. Ким встал с постели.

Чего ты?

Ким. Окошко пошире открою, душно. (Идет к окну. Что-то увидел на улице.) Смотри-ка!

Альберт. Чего? (Вскочил, подбежал к окну.) Дед… Чего это он тащит? Папа, он что – с ума сошел! Смотри-ка, смотри!.

Ким. Беги за ним, Аля, беги!

Альберт рванулся. Ким удержал его за руку. Смотрят в окно.

Альберт. Ай! Уже горит, горит!..

Ким распахнул настежь окно. Звуки из зоопарка стали значительно слышнее. В эти звуки вливаются шумы просыпающегося города. Может быть, слышен звон первого трамвая.

Та же декорация. В комнатах наводится чистота. Ждут приезда гостьи. Ким гладит рубашку. Нина сервирует стол. Входят Альберт и Егорьев. Здороваются.

Егорьев. Он дома?

Нина. Ушел куда-то.

Егорьев. Это я виноват, я. Зная его характер, надо было деликатнее.

Нина. Думаю, виноват другой дяденька.