Она, ничуть не сопротивляясь, дозволила опасть всем контурам своего лица: все усталости, все разочарования, отразившиеся на ее лице, опустились и углубились именно в тот момент, опадая вниз из уголков глаз, ноздрей и губ. Бумажные носовые платки подошли к концу. Вообще-то, им бы не мешало купить в дом жидкое мыло и новые брошюры. Фрей присела к своему столу, чтобы пометить: купить брошюры, жидкое мыло… Но перо ее рисовало лишь мелкие-премелкие неопределенные линии, и вскоре она различила, что линии эти изображают волосы Томпсона и неожиданно обрисовывают брови на неровном треугольнике его лица. У него появились глаза, близко посаженные друг к другу, и черный разинутый рот. В конце концов она приставила ему большие рога, по одному с каждой стороны. Затем, скомкав бумагу в мячик, Фрей выскочила в вестибюль с криком:
– Линда! Проветри его комнату, оттуда по всему дому несет чесноком и запахом табака. Почему его комната похожа на конюшню?!
– Да, мисс Фрей, – ответила Линда, посмотрев на нее, как на чужое животное, которое как следует не обихаживают…
Фрей сбежала вниз по лестнице к пятому номеру и закричала:
– Миссис Хиггинс, вы там, вы у себя в комнате? Какая лампочка перегорела – в ночнике или в люстре на потолке? Я не могу обратиться к Юхансону, пока не узнаю, какая из них перегорела!
– В ночнике, – удивленно ответила Ханна Хиггинс. – Но думаю, что обе лампочки одинаковой величины.
Немного подождав, Хиггинс добавила:
– Ну вот, тебе опять худо?! Томпсон опять был зол и груб?
– Он дьявол! – ответила Фрей.
– Пожалуй, слишком сильно сказано о впавшем в детство, ребячливом старике.
– Ребячливом! – воскликнула Кэтрин Фрей.
Ее всю трясло.
– Он столь же ребячлив, сколь Пибоди ангелоподобна!
Да, так было всегда: дьявол мог казаться ребенком, со всем унаследованным им злом, а ангелы прячутся за всеми добродетелями мира…
Она повторила:
– Он дьявол!
– Разве, разве… – возразила миссис Хиггинс. – Хотя, может быть…
Очень осторожно она вывинтила из ночника перегоревшую лампочку.
– В дьявола, – сказала она, – мне всегда было трудно поверить. Ангелов представить себе куда легче… Но не могу понять, почему проповеди пастора Гримлея столь благословенно скучны. Ведь он высокообразованный человек, не правда ли?
– Правда, – слабым голосом отозвалась мисс Фрей и села на стул.
Ханна Хиггинс продолжала болтать о Гримлее и весеннем бале и показала свою сумочку, украшенную гагатовыми[33] бусинками. Сумочкой этой Хиггинс пользовалась для выхода в торжественных случаях.
– Моряк, – сказала она, – у него свой стиль.
Мисс Фрей вертела в руках сверкающую сумочку, и глаза ее внезапно замигали…
Она слышала, как миссис Хиггинс хлопотала в ванной и вернулась оттуда, снова болтая о весеннем бале. Кэтрин, мол, не следует надевать длинные брюки, а наоборот, одеться красиво и женственно, а парик – убрать.
– Сними парик, дружок, и посмотрим, какие у тебя свои волосы.
Кэтрин Фрей сняла парик. Миссис Хиггинс долго смотрела на нее сквозь очки с утолщенными стеклами, смотрела и поверх головы, и снизу, и сбоку, а в конце концов сказала, что тут требуется помощь парикмахерши, и помощь немедленная.
Улицы Сент-Питерсберга, опаленные послеобеденной жарой, были пусты. Сотни старых и пожилых дам сушили волосы под фенами, а те, что уже сделали прическу, ожидали у себя дома, когда наступит вечер.
Кэтрин Фрей поспешно шагала по городу – улица вверх, улица вниз, и повсюду дам – битком набито! Она испугалась и пошла на авось в парикмахерские салоны, где уже бывала. Но куда бы она ни приходила, везде и всюду сушилки для волос были немилосердно заняты и всюду сидели длинные ряды терпеливо ожидающих своей очереди женщин, которым назначили на определенное время.
Сколько старческих волос, которые мыли и укладывали локонами, обрызгивали лаком, сколько белого и седого птичьего пуха зачесывалось наверх над холодеющими висками!!!
Мало-помалу, носясь от одной парикмахерши к другой и постоянно получая отказы, мисс Фрей забыла о своих собственных огорчениях, дабы целиком предаться той преисполненной тайны одержимости, той магии, что женственность доверяет уходу за собственными волосами, и ее охватило фантастическое спокойствие. Наконец-то она нашла мирное прибежище, далекое от «Батлер армс».
Быстрым и серьезным шепотом посоветовавшись с парикмахершей, опустилась она под пластиковый футляр, глубоко, во влажное тепло, насыщенное тепло оранжереи, в тот мир, что сулит забвение на многие часы покоя.
Все в переполненной клиентками парикмахерской было розовым, даже телефон. То было надежное женское пристанище, где мисс Фрей задремала, освеженная серебряным спреем номер пять.
Последние в очереди дамы спешили из парикмахерской домой с прическами, укрытыми легкими шелковыми платочками. В городе стояла полная тишина. Уже в сумерках Линда поставила на стол в гостиной холодный ужин: курицу и картофельный салат из кафе «Сад».
Все было иным – временным и поспешным, как обычно бывает за полчаса до путешествия. Юхансон подает машину, которую сам же он и поведет.
