Вскоре дверь его комнаты открылась. Энтони ждал – он надеялся увидеть мать, но вошел отец. Он подписал разрешение, а потом сел на край кровати. Энтони скривил губы. Он не мог с ним говорить. Он вообще почти не в силах был говорить об этом с матерью, но с ней он мог хотя бы поплакать, накричать на нее, нагрубить… С ней он мог делать что угодно. Но с отцом такое было невозможно. И тем не менее Энтони был крайне расстроен и зол.
– Что с тобой происходит? – спросил Александр. – Давай. Выкладывай!
Стараясь говорить ровным голосом, Энтони сказал:
– Я не понимаю, как ты можешь не защищать ее, папа. Они вели себя с ней просто подло. Разве Аманда не считается маминой подругой?
– Она подруга по настроению. Мама не ждет от нее слишком многого, так что Аманда ее не разочаровывает. – Он немного помолчал. – Но, Энт… Ты знаешь, что наша жизнь – это не демонстрация перед знакомыми за десертом. Ты это знаешь! Ты мой сын, но тебе всего четырнадцать. А нам с мамой гораздо больше. И мы справляемся со взрослыми проблемами и ничего не собираемся объяснять ни случайным знакомым, ни тебе. – Александр наклонился к сыну и тихо добавил: – Но знай, когда твоя мать действительно будет нуждаться в защите, за нее заступится муж.
Энтони уставился на отца:
– Мне казалось, что сегодня вечером был как раз такой случай.
Александр взъерошил ему волосы.
– Нет, – сказал он. – Сегодня вечером львица отлично справилась сама. Так что перестань психовать. Ты мальчик, и ты сын солдата. Держи эмоции в узде, приятель.
Но потом к Энтони заглянула мать. И он закрыл глаза, прижался к ней, когда она, присев у его кровати и обхватив ладонями его голову, что-то зашептала, – он почти не мог расслышать, да это и не нужно было. «Ты хороший мальчик, Человек-муравей, ты всегда был милым, справедливым, открытым, замечательным…» Он плакал в ее объятиях, и она ничего не имела против.
После Татьяна снова села на колени к Александру, поцелуями прогоняя события вечера.
Александр баюкал ее, курил, вдыхал ночной воздух.
– Позволь спросить, – сказал он наконец, стараясь не дать голосу сорваться. – Можешь объяснить мне так, чтобы я понял, почему именно ты и я изо всех людей в мире, после всей нашей любви не можем смастерить одного маленького ребеночка?
Татьяна застонала, отвела в сторону взгляд, ее тело съежилось.
– Шура, милый… – пробормотала она убитым голосом. – Мне так жаль… Должно быть, что-то у нас не так.
– Это как раз понятно, – сказал он, тоже отводя глаза.
Татьяна посмотрела на него. А потом слезла с его коленей.
Наступил вечер пятницы.
И этим вечером не было покера, или выпивки с приятелями, или похода в центр города с Тайроном и Джонни. Александр и Энтони остались дома. Они играли в баскетбол, ели жаркое в горшочках, оставленное для них Татьяной, сходили в кино, поели мороженого, сыграли в домино, чтобы отточить мастерство. Потом Энтони наконец заснул.
Было три часа ночи.
В черной нижней рубашке, Александр сидел на диване в темной гостиной, вытянув длинные ноги почти до телевизора, откинув назад голову и опустив руки вдоль тела; в пальцах он зажал погасшую сигарету, глаза смотрели в потолок.
У них не было ребенка потому, что их обоих не было здесь. Александра Белова не было в Америке, он погибал там, где они не могли иметь детей после той войны, что убила миллионы.
В Соединенных Штатах в сорок шестом году родилось два миллиона малышей. Три миллиона в сорок седьмом и сорок восьмом и по четыре миллиона каждый год с сорок восьмого по пятьдесят шестой. Стоило чихнуть на женщину, и она беременела. Но не советская женщина Александра. Потому что ее муж был советским человеком и он рубил лес в Сибири, куда его и два миллиона других репатриантов отправили после того, как их вернули союзники. Солдаты, не убитые на войне, были высланы на Колыму, в Пермь-35, в Архангельск. А кому еще было восстанавливать Советский Союз?
Поэтому пока в послевоенное десятилетие Англия, Франция, Германия, Япония, Италия, Австрия и в первую очередь Соединенные Штаты наслаждались взрывом рождаемости, невиданным в истории, население Советского Союза сокращалось. Как такое могло быть? Куда подевались мужчины?
Ну, молодые и старые, здоровые и больные были в Магадане. Двадцать пять процентов всего мужского советского населения томились в лагерях. Искалеченные умирали. В отличие от Соединенных Штатов, где ветеран без рук мог вернуться домой и по-прежнему производить детей, большинство одноруких советских ветеранов лежали в земле, потому что не хватало пенициллина, чтобы их спасти.
Чтобы повысить рождаемость, советское правительство периодически объявляло амнистию мужчинам из ГУЛАГа. Когда этого оказалось недостаточно, запретили аборты. Но каких-то надежных форм предохранения для женщин в Советской России не было; и без абортов, которые можно было делать каждый день с трех до пяти в каждой больнице в каждом городе, наверняка начался бы беби-бум.
