Люди приезжали сюда, чтобы гулять, дышать воздухом, а не заниматься любовью. А мы все делали сразу, везде, с утра до вечера, с вечера до утра. Страсть билась во мне, словно дикий зверь.
Часов в десять на следующее утро я позвонил, чтобы принесли завтрак. Никто не ответил.
Тогда мы спустились позавтракать в столовую. В гостинице было пусто. Все остальные либо ушли в горы, либо разъехались по домам. Хозяин был мрачнее течи. Застыв за своей стойкой, он отказался нас обслуживать. С минуту мы рассматривали чучело оленьей головы, висевшее на стене, прямо над пустым столом, потом я расплатился, и мы уехали. Нам не сказали ни «доброе утро», ни «спасибо», ни «до свидания». Сильвия задыхалась от смеха и от стыда.
— Я чуть не описалась от страха, этот тип был похож на того оленя.
Через несколько километров мы остановились в единственном кафе какого-то городишки и выпили две большие чашки кофе со сливками.
— Я должна позвонить ему, — сказала она.
— Кому?
— Альтона.
— Зачем?
— Я не показываю тебе, но на самом деле я беспокоюсь. Я тебе уже говорила, он способен на все.
— Хочешь, чтобы он тебя снова оскорблял?
— Нет, но я не хочу обнаружить по возвращении его труп.
Телефон был на стойке. Она набрала номер. Стук моего сердца заполнил просторное помещение кафе.
— Это я, — произнесла она спокойно, — как дела?.. Да, сегодня вечером или завтра.
Она стояла ко мне спиной и молчала. Слушала его. Зачем она ему позвонила — из жалости или потому, что любила его? Конечно же, и то, и другое. Какое же место в ее сердце занимал я? Что он ей говорил? Если он ей был нужен больше, чем я, зачем она поехала со мной? Как она могла отдаваться мне с такой искренностью, так самозабвенно, если она не любила меня? Я снова терзался сомнением.
— Вот теперь хватит! — вдруг сказала она. — Прекрати ныть! Или я брошу трубку! Я тебе уже сказала, сегодня вечером или завтра! Лучше приберись в квартире! Давай не будем начинать все сначала!
Категоричным тоном. Даже я удивился. Она произнесла эти несколько слов с ожесточенной непреклонностью.
Мне не было видно ее лица, но то, что я услышал, было ему под стать: один глаз суров и непреклонен, в другом — грусть и обида. Она холодно попрощалась с ним и вышла из кафе.
Мы снова сели в машину, но я не понимал, куда ехать. Везти ее сейчас же домой? В полном молчании мы поехали к морю. К городу, который должен вскоре разлучить нас.
По дороге, еще в горах, мы остановились в каком-то городке — бывшей крепости. Мы снова попали в пекло летнего зноя и толпу изнуренных туристов. Рестораны выставили столы в тени крепостных стен. Я смотрел, как она жадно ела жареную баранью лопатку с помидорами, в тени олеандров. Я пил розовое вино, думая о том, что ей сказать.
После полудня мы укрылись в зеленых глубинах какой-то церкви, я не осмеливался даже коснуться ее руки. На столике перед входом в церковь лежала тетрадь, время от времени какой-нибудь турист писал в ней несколько слов, прежде чем выйти из церкви. Я взял ручку и написал:
«Даже когда мы занимаемся любовью, мне тебя не хватает. Я жду тебя уже так долго. Не уходи, Сильвия, мне так нужна твоя красота, твой прекрасный запах. У ночи — твое лицо, у всех моих дней — твое лицо. Будь со мной!»
Я так хотел, чтобы она прочла эти слова, которые говорило все мое тело и которые я не решался ей сказать.
Она уже вышла из церкви на солнце, и все смотрели на нее так, словно из церкви вышел сам Бог.
Мы снова сели в машину и поехали дальше под палящим солнцем. Я ничего не видел вокруг, когда ехал по этой дороге три дня назад. Только ее лицо, которое было совсем рядом со мной. Я повернулся к ней и сказал ей то, что уже давно сжигало мое сердце.
— Сильвия, давай будем жить вместе.
В ее глазах вспыхнула ее чудесная улыбка, так, словно родилась звезда.
— Ты мне нравишься, Поль, потому что ты ребенок, ты не умеешь обманывать.
— Как я могу тебя обманывать? Я люблю тебя, я болен тобой.
— Он тоже любит меня, и мне кажется, что он более ранимый, более потерянный, чем ты.
— Ты остаешься с ним из жалости?
— Я остаюсь с ним потому, что я на него похожа.
— Ты думаешь, что, если бы я тоже не был похож на тебя, я испытывал бы то, что испытываю? Я тебя понимаю лучше, чем кто-либо, Сильвия. Да, я не слишком умен. Я тебя люблю, вот и все. Ты думаешь, мне легко возвращаться к себе в час ночи и знать, что меня ждет только тишина? Тишина и ночь? Что в нем есть такого, чего нет во мне? Он рисует? Я тоже мог бы рисовать или писать. Я бы смог, если бы у меня было время.
Ее улыбка стала еще прекрасней.
