Оно было в стиле тридцатых-сороковых, шелковое, в кремовых серо-голубых цветах, с рукавами в три четверти и длиной до середины икр. Я не примерила его, просто прижимала к себе, Себастьян засмеялся, поцеловал меня в шею и сказал, что оно идеально. Оно стоило всего десять фунтов.
Думая, что это простое милое, красивое цветастое платье, я взяла его с собой и надела в «Кларидж» на следующее утро после свадьбы, сидя одна в номере. Себастьян был внизу, завтракал. Мы уже поссорились – насчет свадьбы, и по поводу гостиницы, и из-за родителей, – и я вдруг пожалела об этом и поспешила вниз, задержавшись лишь на мгновение, чтобы взглянуть на себя в зеркало.
Я была совершенно не права: это было совсем не милое маленькое платье. Шелк был тяжелым, он болтался на бедрах, висел на груди; это было по-вампирски драматичное платье, синие цветы на светлом фоне бросались в глаза. Я не была похожа сама на себя: я помнила, какой беззащитной я себя чувствовала, надевая его. Надо было оставить его в комнате Мэтти.
Я почувствовала себя неприятно взрослой, как маленькая девочка, играющая в переодевалки. Мы с Себастьяном сидели, дрожа от холода, во внезапно наступившем июльском сумраке в беспорядочно обставленной гостиной Фейрли и торопливо готовили праздничный обед. Там же, еще немного в шоке от происходящего, были мама и Малк, сидящие в одинаковых позах на одном из парчовых диванов, расставив ноги, наклонившись вперед, сжимая бокалы с шампанским и выглядя мрачно. Цинния велела Патриции, красавцу Дэвиду наполнить наши бокалы, Марк и Шарлотта хихикали в углу, а Джуди, одетая в платье, – мы оба потом много лет подряд повторяли, что это, возможно, самый странный побочный продукт всего дела, – Джуди в «цветочной Лоре Эшли».
Цинния подняла бокал и сказала:
– Добро пожаловать в твой новый дом, Нина. Добро пожаловать в нашу семью.
Я чувствовала, что все было неправильно, и целую вечность думала, что это из-за платья. Со временем оно приобрело странный символизм в моем сознании, когда я открывала дверцу шкафа, чтобы снова увидеть его на вешалке.
Себастьян надел его на меня, разглаживая по телу. Весь остаток дня я чувствовала движение его рук, прижимавшихся к шелку.
– Ты похожа на кого-то другого, – сказал он. – Ты прекрасна, как всегда, но не похожа на себя, – и его рука скользнула между моих ног.
Жаль, что я не задержалась, не была с ним снова, не посмотрела в его добрые, спокойные глаза, не почувствовала его внутри себя.
Когда я уходила, он протянул мне яблоко.
– Ты не можешь уйти и ничего не взять с собой, – сказал он мне.
Носком ботинка я отпихнула осколок стекла, оставшийся от вчерашней рамы, подняла его и протянула ему. Он завернул его в салфетку и осторожно положил на столик в прихожей.
– Когда я… – начала я.
И он сказал:
– Я не хочу тебя видеть, пока ты сама не захочешь. Подумай над этим, Нина. – Он поднял руку: – Я люблю тебя. Но так больше нельзя. Это сведет нас обоих с ума. Скажи мне, чего ты хочешь на самом деле.
– Сколько у меня времени? – Я старалась говорить весело; впервые за несколько недель я почувствовала себя счастливой, и все из-за него.
Он не улыбался.
– Не много. Я хочу, чтобы мы были друзьями, но я не буду ждать вечно. Перестань жить на паузе, Нинс. Нажми на плей.
Я шла по пыльным улицам в усталом, сонном оцепенении, не обращая внимания на то, как неуместно среди воскресных хипстеров и родителей с маленькими детьми я выглядела в своем странном синем платье. Я прикоснулась к нижней губе и покачала головой. Было так жарко, небо затянули грязно-желтые облака. Улыбаясь про себя и ни о чем не думая, я перешла дорогу, ведущую к Хит.
– Кому-то сегодня весело! – выкрикнул из окна чернокожий таксист.
–
