С раннего детства мы втроем проводили много дней на лужайке перед домом в поисках бабочек: мама, бабушка и я, гонялись за ними, и мои короткие ноги путались в цветах и юбках, и я кричала им, чтобы они подождали. Мы рыскали по полям и лугам, по нашей земле и за ее пределами, бегали мимо стен, где прятались коконы и гусеницы, мимо живых изгородей, где порхали и отдыхали дружелюбные лимонно-желто-коричневые Пятнистые Лесовики. Когда я была маленькая, у нас были пони и ловушка, и в длинные жаркие летние дни бабушка возила нас в бухту Кайнанс, почти самую южную точку Англии, где вода светло-черепахового цвета, а небо расстилается без конца и края, и там мы ловили Голубых Клифденов, которые породнились с самим небом. Мы ели сэндвичи с крабами, которые Пен, судомойка, готовила для нас, и мы с мамой расшнуровывали свои ботинки и бегали босыми по белому песку, пока бабушка, с огромной шляпой на голове, с большой растянутой сетью в руках, охотилась за коконами и гусеницами среди меловых пастбищ, вверху на утесе.
Когда мы ловили бабочку с помощью этого длинного, петляющего, захватывающего устройства, она немедленно пришпиливала ее булавкой, а потом забирала домой, чтобы аккуратно убрать к остальным в свою коллекцию. Было ясно, что любое серьезное исследование дневных бабочек требовало убивать объект исследования, но бабушка прикрепляла на булавку далеко не каждую пойманную бабочку. Она говорила, снова и снова, что они были частью воздуха, как и мы, и поэтому убивать каждую бабочку – ужасная ошибка.
Для меня она написала книгу «Нина и Бабочки», чтобы я поняла свою историю, поняла, откуда я и почему мы те, кто мы есть. Чтобы я полюбила этих насекомых, как она сама, в конце она приложила список бабочек, с описаниями и фактами, которые были бы интересны ребенку. Книга понравилась одному ее знакомому редактору из Лондона, и мы очень гордились, когда однажды нам прислали напечатанный экземпляр.
Мама читала мне эту тоненькую, скромную по размеру книгу каждый раз, когда я просила. Это странная книга, но в ней нет противоречий – в конце концов, сама история нашей семьи странная. Она часами читала мне каждую ночь. Сказки и истории про привидений, рассказы о пиратах и корнских великанах. Прошло около шести лет с того дня, когда она посадила меня к себе на колени и, откинув за плечи мои волосы, прошептала бесценные слова мне на ухо, унося меня в мир фантазии своим мягким, сладким голосом, рассказывая мне историю нашего дома, услышанную от своей мамы, моей бабушки Александры. Но я до сих пор ее помню, я помню мамин запах, теплое чувство на спине, когда я прижималась к ней. Эти две женщины, Александра и Шарлотта, выросшие среди истории этого дома, были гордые, и высокие, мудрые и прекрасные, какими и должны быть женщины, и они стали близнецами-опорами моего детства.
Но осенью 1926 года все изменилось, навсегда. Мы с мамой уехали к тете Гвен в Лондон. Для меня это был огромный подарок: мне было семь лет, и я уже достаточно подросла, чтобы считать себя юной леди. Некоторое время мы жили там, примерно шесть недель, а может быть, два месяца.
Когда мы вернулись, Турл встретил нас у проезда Хелфорд на лодке моей мамы, ее любимом «Красном адмирале». Ему ужасно понравились мое новое парчовое пальто с красивыми эполетами и шляпка в тон.
– Вы совсем выросли, мисс Парр, – сказал он. – За эти недели в Лондоне. Я вас еле узнал.
Мне было безумно приятно. Он усадил нас, а сам отправился на другой лодке, гребя впереди. Я, как обычно, была Первым помощником капитана, помогая оттолкнуться от берега и вскочив в лодку в последнюю секунду.
Когда мы отплыли, мама сказала:
– Мне нужно кое-что тебе сказать, Теа, дорогая.
Я очень хорошо это помню: в тот момент моя счастливая жизнь изменилась. Я припала к носу лодки, смотря на реку, смотря, как солнце играет в прозрачной воде.
– Бабушка умерла. Несколько недель назад. Она болела, и она не хотела, чтобы мы знали. Ее уже похоронили.
Я не сразу поняла ее. Я помню соленый воздух, ласковый ветерок, как сладкий бальзам на моей коже после туманного Лондона. Я помню грациозные, плавные движения мамы, сжимающей в руках весло, смотрящей по течению, в направлении заходящего солнца, с отведенным в сторону лицом, так что я видела, как ее мягкие волосы завивались кольцами по всей голове.
Я сказала, подумав, что неправильно расслышала:
– Извини, мама, я не поняла. Кто умер?
– Бабушка, дорогая.
Я помню, как съежилась на носу лодки, как будто она ударила меня по лицу, оттолкнув от себя. Я не понимала, почему она на меня не смотрит, почему ее лицо такое холодное.
– Почему?
– Почему? Потому что она умерла. Потому что все умирают, даже самые любимые.
– Но разве мы не могли попрощаться с ней, мама?
– Это было невозможно, – все, что мама сказала в ответ. – Так было нужно.
– Но если бы я знала, я бы обняла ее, – сказала я. – Я бы обняла ее очень крепко.
