Помню, устраивали факельное шествие в честь Дня Победы. С одной девочкой случился припадок эпилепсии. Мои коллеги-учителя отворачивались с гримасой отвращения. Взрослые, даже ветераны, делали вид, что не замечали ее. Но все видели дети. Хорошо, что физкультурник наш знал, что делать в этих случаях… А через несколько минут педагоги вдохновенно говорили святые слова, в том числе о человечности и тому подобном.
Еще эпизод.
Был я на стажировке в небольшом городке. Неподалеку от центральной улицы собиралась первомайская демонстрация. Плакаты и транспаранты на велосипедных колесах, гирлянды бумажных цветов… и огромная молчаливая очередь у магазина. Мальчик лет десяти спрашивает у отца:
– За чем это стоят, папа?
– За маслом.
– А почему же все вокруг радуются?…
Думаю, мысль понятна.
Что до индивидуальных причин «ухода», то здесь буду самокритичен до предела. Есть много людей, похожих на меня, и еще больше – более способных. Так инфант, всю жизнь готовившийся к трону, вдруг узнает, что он сын трубочиста. Нас, не привыкших постоять за себя, обходят, оскорбительно «задевая», – как такое стерпеть. Начинается: «Я – ничтожество» или «Я – потерянное нечто». И виноваты все – от уборщицы в родном институте до Президиума Верховного Совета, от мамы родной до ректора института. Все зависит от темперамента и степени «ущемленности». Скажу в свое оправдание, что этот этап давно пережил.
В общем, «необходимо выдернуть пассивность из нашего актива», как говорил на педсоветах наш военрук. Но, видно, делать это уже поздно – я согласен с Николаем. Розовые очки, в свое время прикипевшие, сдернуты с мясом, и раны болят, но не заживают.
Но я бы не хотел, чтобы уход «в тину»… или в баню, если хотите, расценивался однозначно.
Может быть, нас троих объединяет абсолютная неплодотворность. Бессознательная солидарность товарищей по этому несчастью. А несчастье – в собственном характере. Конечно, человек устроен так, что связан с обществом множеством духовных «пуповин» – и «зреет» всю жизнь в его, общества, утробе. А боль чувствует только тогда, когда пуповины обрываются или зажимаются. Обидно, когда сам в этом повинен.
Но тех, кто остро понимает, что невозвратное время расходуется впустую – можно ли назвать несознательными? Конечно, поиски себя утомительны. Снова мы придем к необходимости вспомнить о «пуповине», вспомнить, что замкнутая система нежизненна. Личность вне общества деградирует, все так. Но ведь общество прежде всего – это коллектив, группа людей, часто случайных. Если нет жадной привязанности к делу – начинаются дрязги, подсидки, сплетни. В лучшем случае – питие чая до умопомрачения, разжижение мускулов, квелость мозга, как хотите называйте. Не подумайте, что я основываюсь только на опыте работы в школе, но коллектив может быть и чрезмерно навязчивым, и несправедливо жестоким…
Здесь монолог бывшего учителя прервал упредительный звонок, столь досадно звучащий для любого завсегдатая бани. Все трое вскочили – и попариться напоследок. Продолжения разговора не состоялось. Но, как выяснилось, Виктор Громов жил неподалеку. Мы попрощались с Николаем, спешившим в гости к знакомому букинисту, с Анатолием, спешившим «в семью», и вдвоем отправились к Виктору.
… Он благоговейно протер иглу проигрывателя и поставил пластинку «Пинк Флойд».
– Чернов роман пишет. Многоречив, а об этом умолчал. О чем роман? Не знаю… Но тебя интересую я, насколько я понял? Я буду краток, хоть и филолог по образованию: мир кажется мне серым, несовершенным, враждебным, потому стараюсь соприкасаться с ним как можно меньше. Может быть, в этом моя беда. «Загораюсь» только у прилавков с пластинками, но «жучков» всегда сторонюсь. Нет, не из принципа. Страшно ввязываться. Может, этот страшок – самый яркий признак жизни во мне?… Смеюсь…
Да, да, чувствую, немного рисуюсь, ты прав. Постараюсь сосредоточиться. Твой эксперимент должен быть чистым, не так ли?
Я задумался – не такая уж амеба! – куда девалось из нас здоровое тщеславие? Не рассосалось ли еще в нежном возрасте, когда в суши собраний и трепыхании юношеского максимализма жухнут и лысеют «наивно р-распахнутые крылья»?
Мы молоды, но долгие, может быть, главные для нас годы слышали, как стальные голоса таили неуверенность, как биение в грудь отзывалось фальшивыми звуками, а гладкие формулировки скрывали явную ложь. Вот такие, как я, и нырнули в свой собственный сок и в нем варимся. Может, нам не повезло – не вовремя родились? Но нас не переделать, как бы мы сами этого ни хотели. Ребята сегодня вспоминали юность. Наверное, в этом что-то есть. Вспомню и я. Как вступали в комсомол.
Принимали всех, без разбора. Между тем все хорошо знали, что один – хулиган, терроризировавший младших, другой – мелкий воришка, третий – мелкий подхалимчик, которого за это никто не уважал.
Именно равнодушие рождало нечистоплотное руководство, а оно, в свою очередь, своей запрограммированной некомпетентностью множило апатию.
