Лето, когда мы пропали полностью

Мне очень нравится, что он думает о том, что сделает его детей счастливыми. Мне очень нравится, что он думает о будущем. Судя по тому, что я слышала о моем отце, он не слишком задумывался о будущем и уж тем более не парился по поводу того, как сделать своих детей счастливыми. Он сбежал еще до того, как мне исполнился год.

Но до будущего очень далеко. Я еще только старшеклассница и почти не знаю жизни. Мне хочется узнать, каково это – сидеть у кого-то на коленках с пивом в руках. Мне хочется узнать, каково это – когда тебя утягивают в темноту добровольно.

Мне хочется, чтобы хорошие воспоминания заменили плохие, которые остались после Джастина.

Когда мы оказываемся на подъездной дорожке и я замечаю, что везде в доме погашен свет, я двигаюсь к нему и забираюсь на колени.

– Поцелуй меня.

Он моргает, виновато озираясь по сторонам, прежде чем наклониться и слегка меня поцеловать. Я чувствую, что он собирается отстраниться, и целую его крепче, мой рот открыт, язык ищет его.

Он так долго был осторожным со мной, хотя в этом нет необходимости. Я льну ближе, прижимаюсь к нему, пока не чувствую, как у него твердеет. Это приводит меня в трепет, словно мы наконец-то уселись в поезд, которого я очень долго ждала. Но не успеваем мы тронуться, как он сжимает мои бедра и отталкивает.

– Пойдем уже, милая, – говорит он мягко, но в то же время раздосадованно.

Я вздыхаю.

– Дэнни, мне в этом году исполняется восемнадцать.

– Не важно, сколько тебе лет… ты не такая девушка.

– Что значит не такая?

– Ты знаешь, не такая, которая занимается этим. Сексом до брака.

Он хочет подождать до брака? Мне кажется, о таком ему следовало бы сказать раньше.

Но полагаю, и мне тоже следовало бы сказать ему раньше о том, что я не стану дожидаться брака.

И даже если мне жаль, что в первый раз у меня все было так, как было, я хочу получить то, что прямо сейчас получает та девушка с Люком. Хочу оказаться посреди вечеринки с таким же довольным таинственным выражением лица, как у Мэгги. Я точно даже не знаю, чего хочу. Я просто хочу большего. Большего, чем сейчас у меня есть. А это так неправильно, когда у меня уже есть так много.

Дэнни провожает меня до двери спальни и целует на ночь в своей манере – словно я драгоценность, нечто изящное и хрупкое, что требует бережного обращения. И да, иногда мне хочется, чтобы он поцеловал меня как Ра- йан Гослинг целовал Рэйчел МакАдамс в фильме «Дневник памяти»: по-настоящему, горячо, отчаянно. Но о манере Дэнни тоже многое можно сказать.

Я просто не могу вспомнить, что именно, когда смотрю на пустую комнату Люка.

Люк каким-то образом избежал посещения церкви в первую неделю пребывания здесь, но к концу второй лафа заканчивается. Я уже сижу с хором, когда он заходит следом за Дэнни с глазами, затуманенными после двух или около того часов сна. Вид у него такой, будто он готовится к драке – руки в карманах, спина сутулая, глаза неотрывно смотрят в пол. Единственный признак жизни появляется у него, когда он понимает, что Дэнни выбрал им места прямо напротив меня. Люк оглядывается по сторонам, надеясь найти свободное место где-нибудь еще, но их больше нет, поэтому он стискивает зубы и сидит так все время службы, не важно, выступает ли пастор, произносятся ли молитвы или я пою соло.

– Это было чудесно, Джулиет, – говорит пастор, когда я сажусь на свое место.

Он поворачивается к публике и начинает рассказывать о своем служении миссионером в Никарагуа – опыт, который служит ему теперь источником бесконечных историй о страданиях людей – и его добродетели. Я бы больше поверила в его добродетель, если бы для ее демонстрации он не использовал страдания других людей.

– Но нам не нужно искать нуждающихся людей в неблагополучных странах, потому что они повсюду вокруг нас, – говорит он. Я напрягаюсь. – Да, они повсюду вокруг нас. Это может быть мужчина на углу, выпрашивающий мелочь; женщина, которой не хватает денег на смесь для ребенка; девушка, которая остается в школьной библиотеке, потому что боится идти домой.

Я опускаю глаза в пол и чувствую, как лицо горит, когда взоры всех людей в церкви обращаются на меня. Все понимают, о ком речь. Я уже к этому привыкла – изящно завуалированные в проповеди намеки пастора на меня на данный момент в порядке вещей, – только жаль, что Дэнни рассказал ему про библиотеку, а еще жаль, что сейчас это слышит Люк. Может, даже не его презрение меня расстраивает, а то, что оно напоминает о моей уродливости и о том – не важно, как сильно я притворяюсь, как сильно стараюсь, – что я не избавлюсь от нее никогда.

В конце службы я остаюсь рядом с пастором и Донной, выслушивая комментарии людей, выдающих напоминания о моем ужасном прошлом за комплименты.

– Ты так прекрасно пела, Джулиет, – говорит церковный секретарь. – Ты действительно расцвела с тех пор, как Аллены тебя приютили.