Меня окутывают неуловимые ароматы, томные и волнующие. Кажется, в этом уголке, отгороженном от жестокого мира золотистыми шторами, есть только мужчины и женщины, инь и ян, влечение и соблазн.
За столиком – кукольной красоты чернявая девушка.
– А я к вашей начальнице, – заявляю игриво.
– Вам назначено? – девушка раскрывает в дежурной улыбке намазанные вишневой помадой губки.
– Еще как назначено. – Демонстрирую тридцатидвузубый голливудский оскал и доверительно сообщаю: – Дело конфиденциальное, особой важности. Но… тсс. Молчок.
– Ваша фамилия?
– С детства Корольком кличут. Так что будем знакомы.
Мой рот растягивает до ушей жизнеутверждающая улыбка Гуинплена, и я посылаю девчушке смачный воздушный поцелуй. Она уставляется на меня в крайнем недоумении: вроде бы трезвый, может, псих? Ее идеально чистый плоский лобик прорезает тягостная морщинка сомнения, губки сжимаются в линию, глазки становятся двумя кусочками антрацита.
– Да ты не волнуйся, – успокаиваю я секретаршу. – Все путем. Погляди-ка сюда, – и достаю милицейское удостоверение.
– Так бы сразу и сказали, – укоряет меня девочка и мяукает в трубку:
– К вам Королев, из милиции.
На ее личико возвращается профессиональная улыбка:
– Пожалуйста, проходите, – и она тотчас теряет ко мне всякий интерес.
Святая святых – кабинет хозяйки салона. Царство элегантности, стиля, светло-серых и бежевых тонов. Погружаю плебейский зад в патрицианское кресло и с любопытством озираюсь.
– Э, да тут славненько.
– Чем обязана? – сдержанно произносит сидящая за столом.
– А ручки у вас не слишком изящные, – совершаю я великое открытие и добавляю для справедливости: – Хотя и холеные.
– Вы меня удивляете, молодой человек. Вчера позвонили, представились капитаном милиции, сообщили, что у вас ко мне дело. На резонный вопрос: в чем оно состоит, ушли от ответа, чем сильно меня заинтриговали, женщина я любопытная. Но женщина я, к тому же, деловая, свободного времени у меня нет. Если вам, кроме как о моих руках, поговорить не о чем, то – извините…
– Я это к тому, – поясняю вежливо, – что шефшу косметического салона иной себе представлял. Породистая, утонченная, аристократка в тринадцатом колене. А вы такая… коренастая.
– А вы нахал, – усмехается Плакальщица и добавляет жестко: – У вас ко мне все?
– Есть у меня одна знакомая, на вас похожа, – безмятежно продолжаю я. – И тоже, представьте, не голубая кровь. Родилась в деревне. И родители не графья: папаша спился и помер, до полтинника не дотянул. Правда, говорят, механизатор был дельный, руки мозолистые и прикручены, где положено. А мамаша – доярка. Сама девчурка курочек кормила, гусей пасла, возилась со свинками да с коровкой. Сельский воздух, здоровая пища. Но нашей героине этого было мало, она рвалась покорять вершины.
Закончила она девять классов и подалась в большой город. Поступила в ветеринарный техникум. Уж очень была сердобольная, жалела страдающую животинку. Затем пристроилась в лечебницу для больных зверушек и стала скромненькой докторшей Айболитшей. Успела и замужем побывать, правда, недолго. Муженек, тоже офигенный гуманист, как-то очень быстро слинял… Продолжать?
И вновь усмешка кривит узкие, в блестящей помаде губы Плакальщицы. Бывшая ветеринарша – ширококостная баба, с не слишком привлекательным, почти квадратным лицом. На голове темный, литой, красивой формы горшок, надетый по самые брови. Насколько я знаю, это прическа паж. Бледно-серые глаза – осколочки гранита – смотрят на меня с ледяной пристальностью. Ни дать ни взять Снежная Королева.
– Почему бы и нет? Это даже интересно.
– Тогда двигаю дальше. Казалось, будет наша героиня до пенсии лечить хворую скотинку. Но, увы, случился великий облом, который мило назвали реформой. Начались смятение и хаос. Стариков хоронили в полиэтиленовых мешках – сгинули их сбережения на погребение. Опустела ветлечебница, не слышно стало в ее коридорах мяуканья, рычания и щебетания. Служащим не платили зарплату. Другая дамочка, характером послабее, сломалась бы сразу. Но наша героиня не такова. Внутри у нее был крепкий стержень. Причем не простая железяка, а из титана, не иначе.
Поначалу она принялась челночить. Моталась в Турцию за шмотками и обратно. Но вскоре поняла, что нужно выбирать Дело, которому ты служишь. После недолгих (а может и долгих) размышлений остановилась на косметике. Организовала продажу поделок некой западной парфюмерной фирмы. Потом открыла салончик на окраине. Потом – сеть магазинчиков. Наконец, решила пойти во власть. Охмурила пожилой электорат душераздирающими речами – о разнесчастной доле бездомных детишек и заброшенных старичков. И ведь стала-таки депутатом. А между выступлениями ухитрилась получить верхнее экономическое образование. После этого ее пламенные монологи стали еще убедительнее…
– Не понимаю, – говорит Плакальщица, – зачем повторять то, что я сама, впрочем, не таким хамским тоном рассказывала своим избирателям.
