Не теряя времени, я обхожу поляну по кругу и поднимаю с земли толстую ветку. Проверяю ее на прочность и возвращаюсь к Лере, которая, не отрываясь. следит за каждым моим движением.
— Смотри, я вставлю ее между камнями и попытаюсь сделать щель пошире, — объясняю я. — Когда скажу, тащи ногу наверх. Поняла?
Лера кивает.
Просунув палку между камнями, я наваливаюсь на нее, что есть силы, надеясь, что она не треснет.
— Раз, два, три, — упираюсь ногами в землю и тяну на себя палку. — Давай!
Я вижу, как в раздавшемся проеме показывается тонкая нога со сбитой щиколоткой, а в следующий момент Лера обвивает вокруг меня свои руки и исступленно шепчет.
— Спасибо… спасибо…
Я бросаю палку на землю и разворачиваюсь, сам обхватываю Леру за талию и прижимаю к себе. Сейчас, когда она рядом, когда ей ничего не угрожает, я, наконец, могу выдохнуть.
— Что же ты делала тут одна, дурочка, — беззлобно бормочу я, вдыхая ее запах.
— Я просто хотела подумать. Побыть одна. Не заметила даже, как провалилась. Так глупо…
Мне одновременно хочется отругать ее, чтобы она больше не смела в одиночестве соваться в лес, и утешить. Обнять покрепче, поцеловать, наслаждаться ощущением ее хрупкого тела, прижатого ко мне.
— Давай возвращаться, ты вся дрожишь, и Катя с Пашей уже, наверное, поговорили с твоим дядей. Возможно, он уже даже оставил заявление в полицию.
— А как ты узнал?
— Катя сказала. Она хорошая подруга, — говорю я, но в этот миг небо над нами словно раскалывается, извлекая наружу оглушительный раскат грома. — Потом поговорим, хорошо? Ты иди можешь?
Нехотя отстраняюсь от Леры и снова опускаюсь перед ней на корточки. Внимательно осматриваю ее ногу, но кроме большой ссадины на щиколотке, ничего не вижу.
— Кажется, все в порядке, — шепчет Лера, опираясь на пострадавшую ногу.
— Тогда пойдём, пока ты совсем не заледенела, и нас не смыло дождем.
— Со мной все нормально. Правда. Это лишнее.
Хмуро смотрю на Александрову, которая с обреченным выражением крутится на кушетке, пока медсестра «Синички» хлопочет вокруг нее, измеряя температуру и давление.
— Сиди спокойно, — резковато бросаю я, раздраженный ее беспечностью. — И дай Римме Ивановне сделать свою работу.
Сейчас, когда Лера в безопасности, я, наконец, позволяю себе немного передохнуть. Эта пружина внутри, которая болезненно сжалась в тот момент, когда рано утром я открыл дверь и увидел на пороге встревоженную Катю, распрямилась. Но стало ли мне легче? Вряд ли. В голове все еще возникают беспорядочные картины того, что с ней могло случиться ночью в лесу. И от одной мысли, что я мог не найти ее так быстро, у меня на спине выступает липкий пот.
Я смотрю на склоненную белокурую голову, спускаюсь вниз по хрупким позвонкам, гипнотизирую взглядом шею, к которой прилипла влажная прядь, любуюсь ее лицом. На щеках все еще заметны высохшие дорожки слез, губы слегка дрожат, темные круги под глазами отчетливо контрастируют с бледной кожей. Если бы с ней что-то случилось…
Медсестра берет в руки стетоскоп и, замерев, посылает мне выразительный взгляд через плечо.
— Выйдите, молодой человек, — строго говорит женщина.
Я не хочу выходить. Естественно. Это глупо, но сейчас мне просто страшно спускать с Леры глаза, как будто она может исчезнуть, как делает это постоянно.
Мои взгляд находит встревоженные фиалковые озера — она смотрит на меня смущенно, напряженно и, наверное, немного подозрительно. Не удивительно после того, что я устроил накануне.
— Я жду, — напоминает о себе Римма Ивановна.
— Я буду за дверью.
Уже там, в коридоре, я устало закрываю глаза и сползаю по стене на пол. Голова разрывается от мыслей и вопросов. Многие из них я хочу задать Лере: кто постоянно ей звонит, почему она плакала, зачем на ночь глядя пошла гулять. На другие я бы хотел найти ответы в самом себе, потому что пока вопросов к себе у меня больше, чем ответов.
Где-то в отдалении хлопает дверь, слышатся торопливые шаги.
— Как она? — хриплый голос Панина разрезает тишину больничного крыла «Синички».
— С ней все будет в порядке, — отвечаю я, вставая на ноги. — Римма Ивановна ее осматривает.
Я все еще злюсь на директора за бесцеремонные слова, которые он сказал мне вчера, но сейчас это отходит на второй план. На его лице — тень неподдельного беспокойства и страха. Мне ли его не понять.
— Может быть, стоит отвезти ее в город? В больницу? — спрашивает он, заламывая руки.
— Давайте дождемся, что скажет Римма Ивановна, — предлагаю я.
Забавно, но моя первая реакция на случившееся — немедленно посадить Леру в машину и повезти в город, чтобы ее обследовали врачи. Сейчас, когда страх немного опустил, когда я своими глазами увидел, как профессионально выполняла свою работу штатный врач «Синички», я готов прислушаться и к самой Лере, которая убеждает, что в порядке, и к Римме Ивановне.
Панин опускается на кушетку у стены. Какое-то время мы сидим в тишине, которая позволяет слышать приглушенные звуки разговора за дверью, но разобрать слова не представляется возможным.
— Что с ней произошло? — спрашивает Панин, когда молчание затягивается.