– Бери без разговоров, – скомандовал Богдан. – Это символично. Это связь поколений. Отрываю от сердца, потом благодарить будешь.
– Возьми, Степаш, – сказала Майя. – Потом разберешься, нужен он тебе или нет.
Степа повздыхал, но покорился и пошел за стремянкой – снимать абажур.
– Когда ты летишь в Израиль? – спросил Богдан.
– Через пять дней. В моем случае не стоит откладывать.
– Не спорю.
Зашли грузчики, принялись выносить сервант, затем коробки. Мамино кресло перенесли к стене, как паланкин (выходить она не пожелала, видимо, устала). Богдан хотел присесть, но стульев уже не осталось, а через пять минут не осталось в комнате и вовсе ничего. Он сел прямо на пол (голый, без ковра) рядом с креслом матери, оперся спиной о стену (голую, без картин), вытянул свои длинные ноги. За последние две недели Богдан устал от неприятных дел, связанных с закрытием его компании, да и за весь последний год устал от нервотрепки, от рывков, каждый раз как последний, и хождения по краю. Но сейчас он чувствовал удивительную легкость и даже подумал: а не счастлив ли я? В данный миг, здесь, как-то так, как я могу… по-своему. А?
Степа ушел вместе с грузчиками к машине. Богдан с матерью остались в квартире одни. Он взял мать за руку – хрупкую, как птичья лапка, несгибаемую, прозрачную, как солнечный луч, в старческих пятнах, прекрасную.
– Когда ты вернешься… с во-от таким румянцем, с роскошным загаром – я буду приезжать каждую неделю, – негромко сказал Богдан.
– Очень надеюсь.
– А то и вовсе переберусь! Сам не понимаю пока, что у меня останется после банкротства.
– И что, к маме под крыло? Не выдумывай. Человеку твоего размаха, – надменно произнесла мать, – надо жить в столице.
– Ха-ха, ха-ха… Но приятно, черт побери, что ты в меня так веришь! Что ты читаешь?
Он взял из рук матери книгу. Сборник стихов Бродского. Богдан посмотрел на страницу, на которой остановилась мать. Некоторое время он читал про себя, кивая и угукая в такт. Но мать потребовала: «Тогда уж вслух». Он пропустил «смерть», «уходим», «смерть» и перешел сразу к концу:
– Я совершенно согласна, – сказала мать и поцеловала Богдана в макушку.
Он прислонился головой к ее колену. У этого простого жеста уже был привкус ностальгии, тоски по ушедшему – заранее. Нет, тоска, проваливай.
На окне больше не было штор, в комнате почти не осталось вещей. Лучи осеннего солнца беспрепятственно раздвигали пространство, а в лучах танцевали возможности: возможно, мать выздоровеет… или выкупит хоть сколько-то времени у болезни… Возможно, они еще встретят Новый год вместе… Возможно, они все вместе отметят второй день рождения Яси… Возможно, Степа напишет новую игру, еще лучше прежней, и уж тогда Богдан поможет ему не упустить ее из рук… Возможно, сам Богдан когда-нибудь затеет новое дело… Он мысленно играл с возможностями, подзывал их и отпускал, как белых почтовых голубей, которые – ты знаешь – всегда возвращаются.
